О природе смеха: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Например, важно понять: усовершенствовался ли смех как вокальный сигнал по сравнению с «ржанием»?

Следует признать, что в этом смысле движение шло как раз в обратном направлении. Звуки «хо-хо-хо» («ха-ха-ха») не имеют той звучности и гулкости, что «го-го-го» («га-га-га»). Это произошло за счет превращения звонкого согласного звука «г» в глухой «х». При сильном хохоте иногда «х» звучит настолько глухо, что в отдельных случаях получается не «хо-хо-хо» («ха-ха-ха»), а нечто вроде «о-оо» («а-а-а»). Характерно, что, чем шире открыт рот, тем глуше смех^{60}.

Поскольку исследователи смеха нередко определяли его как интенсивный выдыхательный процесс, то возможно даже, что смех в форме хохота было бы более правильно называть не «голосовыми звуками», а «вокализированными выдохами». Не случайно этот процесс требует гораздо больших энергозатрат, чем, к примеру, движение конечностями. Человек может двигаться часами, но хохотать — минутами. От смеха он «выдыхается» скорее, чем, допустим, от бега. Достаточно проделать и то и другое, чтобы в этом убедиться. Таким образом, по энергозатратам «ржание» ни в какое сравнение не может идти с хохотом — мощным выбросом энергии за кратчайший промежуток времени.

И еще. Отдельные очереди голосовых звуков как выражение радости, удовольствия мы можем встретить и у животных. Подобным образом лает собака, когда с ней играют, или хрюкает свинья, когда ее чешут за ухом.

Настоящий же смех (сильный) — это, безусловно, специфическое явление, особенно когда он проявляется в форме приступа, припадка. Мы не видим, чтобы какое-либо животное выкладывалось в производстве озвученных выдохов настолько, что в финале могло даже упасть и в судорогах кататься по земле, а потом — и это тоже немаловажно — всем своим видом показывало, что испытало от этих крайне энергоемких действий чрезвычайное удовольствие.

Теперь снова о сексуально возбужденном субъекте, который в силу разных причин не может исполнить свою половую миссию.

Он «ржет», но призывы его напрасны. Однако же каждая новая очередь звуков «го-го-го» снижает его половое возбуждение, причем тем больше, чем энергичней он выдыхает воздух при их произнесении. Вокализации от этого звучат глуше — как «хо-хо-хо» и явно теряют свою призывную силу, но это его не смущает. Он интуитивно чувствует, что подобные выдохи-звуки несут ему облегчение. Так, на наш взгляд, происходило зарождение той функции смеха, которая характеризует его как механизм сброса нервного напряжения.

Вспомним теперь о всех параллелях между дыхательно-голосовыми органами и гениталиями. Тогда получим, что сильный смех при половам возбуждении - это форсированный сброс сексуальной энергии через «верх» человеческого тела.

Несовместимость смеха и полового акта (это касается главным образом мужчин — об этом см. с. 30 наст, изд.) может быть объяснена, видимо, высокой энергоемкостью смеха. Сбрасывая слишком большое количество сексуальной энергии в форме выдохов, он способен привести к тому, что половой акт вообще не состоится.

Здесь мы должны сделать некоторое отступление. Безусловно, рассматривая смех в подобном ключе, мы двигались в русле теории смеха Герберта Спенсера. Он первый ввел в научный оборот представление о смехе как о механизме разгрузки « избытка нервной энергии». Свои взгляды на сей счет ученый изложил в книге «Физиология смеха», опубликованной в 1860 году (см.: Спенсер 1998: 798—811). У Спенсера был ряд последователей. Например, Зигмунд Фрейд использовал его теорию — «тот взгляд на механизм смеха, который отлично подходит к нашему собственному кругу мыслей» (Фрейд 2001: 155) — для объяснения смеха как реакции на прозвучавшую остроту.

При смехе, — пишет Фрейд, — согласно нашему предположению, даны условия, чтобы количество психической энергии, употребившееся до сих пор для занятия психических путей, получило возможность свободного отреагирования, а так как хотя и не каждый смех, но смех по поводу остроты, — безусловно, признак удовольствия, то мы склонны связать это удовольствие с прекращением существовавшей до сих пор затраты энергии (Там же: 156-157).

В подобном духе высказывается С.-Х. Блисс: «<...> “избыток нервной энергии” — это лишь другое название неиспользованной энергии, которая могла появиться сначала только через ограничение и подавление естественных функций» (Bliss 1915: 246). Таким образом, считает Блисс, объяснение природы смеха должно производиться в русле учения об удовлетворении бессознательных устремлений (см.: Там же). Теория смеха Кришны Менона также отталкивается от идей Спенсера (см.: Мепоп 1931: 21). В какой-то мере они подтверждаются и материалами опросов Г. Холла и А. Аллина: предшествующие смеху симптомы описывались такими выражениями, как «переполнение», «должен рассмеяться, а иначе взорвусь», «запас энергии, которую я должен израсходовать», «чувство наполненности чем-то к моменту взрыва [смехом]», «прежде сильное чувство, ослабевает после» (Hall, Allin 1897: 3).

Тем не менее, аргументы противников теории Спенсера достаточно вески. Процитируем Дональда Хейворса: «<...> если сжигание энергии — основная цель смеха, то почему его слышимый аспект развит человеком до такой степени? Ни одно животное не привлекает к себе внимания, если это не сулит ему определенной выгоды. На практике же быть замеченным в первобытной жизни чревато опасностью» (Hayworth 1928: 382). По мнению Хейворса, звуковая сторона смеха показывает, что он скорее сигнал, нежели средство для сжигания энергии. А потому, заключает Хейворс, теория избытка энергии не годится для смеха (см.: Там же).

Мы в свою очередь разделяем главные доводы Хейворса, но без его категорического заключения.

Смех-голос издается, прежде всего чтобы быть услышанным, он социален по своей природе.

Очень трудно представить кого-то валяющимся от смеха в полном одиночестве. Подобная картина выглядела бы дико и нелепо.

Смех может перерастать в припадок, когда человек, закрыв глаза, сотрясается в конвульсиях. Но и в этом состоянии он подсознательно чувствует, что кто-то находится рядом. Стоит остаться с собой один на один, и смех сразу «улетучится»^{61}.

Как же сам Хейворс объясняет происхождение смеха? Он считает, что смех возник как «голосовой сигнал другим членам группы, что они в безопасности и могут расслабиться» (Там же: 384).

Но такой подход отнюдь не объясняет те проявления феномена, что приводят Г. Холл и А. Аллин под рубрикой «На вершине смеха»: «<...> в некоторых случаях дрожит подбородок; движения диафрагмы иногда почти конвульсивны; некоторые опускают локти на колени, другие сильно качаются из стороны в сторону или, много чаще, — назад и вперед; люди всплескивают руками или похлопывают ими по бедрам; лицо искажено складками, косоглазием, морщинами по всему лбу; <...> конечности резко двигаются; нога притоптывает; кулаки сжаты; лицо порой перекашивается почти до неузнаваемости, волны нервного дрожания прокатываются по телу; лицо, шея и уши краснеют; вены вздуваются; руки прикрывают глаза, рот или одновременно и то и другое; щеки надуваются; одни обнажают все зубы, у других можно увидеть чуть ли не дно глотки; слюна течет; <...> многие почти не способны остановиться...» (Hall, Allin 1897: 5).

Ясно, что сигнал о «безопасности и расслаблении» таким быть не может. Здесь скорей подтверждается теория Спенсера.

Но можно рассуждать и по-другому — смех в древности не играл столь значимой роли, это впоследствии он достиг подобных «вершин».

При таком подходе каждая из приведенных выше концепций по-своему верна. Для нескольких видов смеховых звуков больше подходит теория Хейворса (имеется в виду только ее базис: смех как сигнал), для энергичного смеха — Спенсера.

Подведем итог. Смех в своей основе — голосовой знак, средство коммуникации. И в этом мы солидарны со всеми сторонниками такой точки зрения, в том числе и с Хейворсом. Однако при повышенном сексуальном напряжении эти звуки выступают в роли механизма его сброса, поскольку дыхательно-голосовой аппарат — своеобразный «дубликат» генитального. Но даже в подобных случаях, когда голосовые звуки превращаются, по сути дела, в озвученные выдохи, смех крайне редко теряет свою изначальную коммуникативную сущность, становясь совершенно беззвучным^{62}.

Чем же в итоге являются выдохи сильного смеха с учетом всех соотношений между «верхом» и «низом», а также того, что от совершения данных выдохов человек испытывает приятное ощущение?

Их, например, можно рассматривать как дыхательное выражение полового акта, где каждому выдоху соответствует копулятивный толчок.

Если же учесть, что в сексуальном аспекте голова «верха» человеческого тела соотносится с «головой» «низа», то, видимо, наиболее адекватным здесь будет образ эякуляции. И пусть он не покажется чрезмерно сексуализированным, так как и сам вставший с четверенек человек (одно из названий доисторического человека — Homo erectus) своими общими контурами и позой теперь напоминает эрегированный мужской половой член. Таков, например, Збручский идол (найден в 1848 г. в реке Збруч) — он одновременно и человек, и фаллос (см.: Рыбаков 1987: 423){63}. Между прочим эта «стоящая» поза человека вполне соответствует его постоянной готовности к половому акту, чего мы не видим в животном мире{64}.

2.2. Смех — знак мужчины, плач — женщины

До сих пор мы говорили о родстве между смехом и сексом, изначально исходя из того, что людям свойственно при половом возбуждении «ржать». Эротические тексты дают много примеров подобного рода, в том числе — «ржания» во время полового акта.

Однако следует отметить, что это не единственная голосовая реакция, сопровождающая совокупление. Те же материалы показывают, что при коитусе издаются и другого рода вокальные звуки —

• ревут: