— Ты, ты права, Наденька. Я не подумал.
О чем не подумал Сергей Петрович и с какой стати признать Наденькину правоту в разговоре, который не пошел дальше двух фраз, понять было трудно. Легче всего объяснить доведение Сергея Петровича его характером, мягким и уступчивым. «Нетрудно предложить и иную ситуацию. Говорили о детях не первый раз и, видимо, не последний. Наденька беспричинно отметала всякую случайность подобного разговора, настраивала себя на худшее. До ссоры не доходило, останавливались где-то на ее пороге. Эгоизм трактовался по-разному. Конечно же, во всем виноват эгоизм.
На этот раз разговор, которому, казалось, суждено было оборваться, имел (Неожиданное продолжение.
Да, она не хочет иметь детей. Почему? Ну что ж, этому есть тысячи причин. Она всю жизнь мечтала изучить язык. Сейчас эта возможность представилась. Ребенок… Стоит ли объяснять?! Папа плох, капризен, нуждается в уходе. У нее тоже есть нервы. А если будет ребенок? Ах, дед все время твердит о внуке? Просто, он забыл — дети бывают грудными. Ему кажется, что сразу появится этакий трехлетний карапуз, забавный и болтливый. Милая идиллия: солнышко, скверик, дедушка на лавочке, и малыш лепит песочные куличи. В малыше просыпается сознание, и дед, умиляясь, записывает новые словосочетания, которыми одарил его любимый внук. Но это еще не все. Сегодня мы свободны. Да-да, случись разлад, мы попросту, расстанемся, не отягощенные никакими условностями. Наша отношения? В них нет корысти. Нам хорошо, мы вместе.. Ребенок любые отношения превращает в обязанности. Чувства в их изначальном, понимании, расплываются, поглощаются, чувством долга, чувством ответственности.. И потом, этот неустроенный быт. Трехкомнатная квартира. Ну и что? Сварить, помыть, постирать, убрать, купить — все это, друг мой, глаголы, обозначающие конкретные действия.
Раскрасневшееся лицо выдавало возбуждение, решимость, а руки, так скорбно охватившие плечи, — усталость. «Да-да, — говорили руки, — нам все придется делать самим. Оставим этот бесполезный спор…
Спор затух внезапно: помешал тесть. Он вернулся с дачи, уже как владелец был поглощен заботами дачи. Нужна белая краска, ветром сорвало три куска шифера с крыши, их тоже надо где-то доставать, да и забор не мешает подновить, о паркете он уже не говорил. — десятый год лежит, почернел весь, если не пустить, в дело, придется выбрасывать.. А жаль. Материал, хоть и не новый, но прочный — граб. Где ты его сейчас достанешь?
Тесть был неугомонным, шумливым, требовал общения, участия, в его заботах. «Да и кто сказал, что они мои?» — будоражил сам себя тесть. Ему никто не возражал, но он, не обращая внимания на послушное молчание, горячился, спорил, считая, что тем самым делает весомость забот более значительной.
Появление отца было очень вовремя, и Наденька включилась в разговор немедленно, принимала сторону отца, давала практические советы. Оказывалось, что у Глуховых на даче оборудовали камин, Савельевы провели водопровод, а Демушкин утеплил дачу и проводит там ползимы. Старик только крякал от новостей, на всякий случай одних называл жлобами, Демушкиных — пустоцветами, тут же добавлял: «Знают дело, сукины дети. Своего не упустят». Говорил с укоризной, качал головой, и вздох казался тяжелым, осуждающим. Получалось, что они вот с Наденькой все видят и понимают и ждут решительных действий от Сергея Петровича.
«Мне говорят: ты стар, неужели тебе не хочется покоя? — не унимался в сварливом бурчании тесть. — Хочется, отвечаю, но чтоб его иметь, о покое надо беспокоиться».
Однако тесть скоро умер, и незыблемый мир покачнулся.
Сейчас, когда жизнь отодвинула эти события достаточно далеко, надо напрягать память, чтобы восстановить какие-то штрихи, частности происходящего. Отношение к тестю обрело иное звучание.
Не в пример Сергею Петровичу Наденька редко вспоминала отца. Последнее время отец подчеркнуто симпатизировал Сергею Петровичу, не той симпатией, которая приятна и объяснима, а совсем иначе — противопоставлял мужа ей самой. Наденьке даже казалось, отец спохватился и сейчас, задним числом, желает восполнить свою невысказанную любовь к старшему сыну. Сергей Петрович пришелся как нельзя кстати, и отец уже не может остановиться в излиянии собственных чувств. Привычные отношения вывернулись наизнанку. То, что должно было вызывать радость, порождало неприязнь и ревность.
Стоило Наденьке заметить некое единение мнений и отца и Сергея Петровича, как она тотчас раздражалась, искала повода упрекнуть мужа, будто бы муж и в самом деле посягает на чувства, принадлежавшие ей, и Наденька вправе наложить запрет на подобное своеволие.
Когда Наденька объявила о своем желании заниматься французским языком, первым воспротивился отец.
— Зачем? Мне помнится, в школе ты не блистала по языку.
Сергей Петрович робко поддержал тестя:
— В самом деле, зачем?
Надо было видеть реакцию Наденьки. То, что под сомнение поставлена ее идея, Наденьку трогало мало. В этом доме ее желания обретали силу закона, потому и возражения были чисто номинальными. Возмущало другое — подчеркнутое единогласие мужчин. Папа увлекся в своих чувственных симпатиях к ее мужу, это пора пресечь.
— Язык — моя мечта! — сказала Наденька запальчиво. — Современный человек без языка — это полчеловека. Мне понадобится два года. — Взгляд Наденьки, обращенный к Сергею Петровичу, лишь подчеркивал категоричность ее слов. Сергею Петровичу давали понять — предстоящие два года ни о чем другом, кроме французского языка, думать и говорить не следует. Французский — ее страсть. Чуть позже страстью стали йоги, затем теннис, теперь вот — сыроедение.
Просто удивительно, как столь полезные занятия и навыки в интерпретации Наденьки превращались в увлечения, отягощающие жизнь. Терроризировать его в течение года изнуряющими тренировками в теннис ради часовой игры раз в год на случайном корте со случайными людьми, чтобы однажды ненароком сказать: «Вы не играете в теннис? Напрасно». И собеседник, подавленный своей неполноценностью, будет казниться целый вечер, что вот упустил, просмотрел что-то сверхнеобходимое в жизни, потерял в глазах общества.
Болтать о языке денно и нощно, постичь азы ради десяти фраз, которые зубришь и вставляешь к месту и невпопад, зато оказываешься в центре внимания, ловишь на себе уважительно-восторженные взгляды. Его удел торчать тут же, краснеть. Не дай бог, заговорит кто на французском. Тогда что? Ведь десять фраз — все, что имеем. Остальное перезабыто.
Или, скажем, йоги. Кто такая Тина Гормышская, почему ей надо подражать? Однажды пришел домой и вдруг обнаружил, что в их доме теперь клуб йогов. А этот старикашка, божий одуванчик, тоже йог. У него своя задача. Он демонстрирует свой живот. Как говорит Наденька, потрясающее зрелище.
— Когда же это все кончится, — сокрушенно вздыхает Сергей Петрович, истомленный вынужденным одиночеством, перешагивая через аккуратные кучки нательного белья, пробирается в ванную комнату. Это не протест, нет — состояние души. Возможно, он ретроград, но пусть ему простят восемьдесят два килограмма собственного веса. Он полежит в ванной. Неожиданно Сергей Петрович спохватывается: мысли увели его слишком далеко, он несправедлив к Наденьке. Всему причиной его личное безволье. Мог воспротивиться, запретить, характер проявить мог. Не проявил. Сергей Петрович боготворил Наденьку. Над ним посмеивались, говорили, что он слеп, глух, живет в придуманном мире. Возможно, в этих злых репликах и была какая-то доля правды. Он слышал и видел этих людей. Ко многим из них питал если не дружественные, то, по крайней мере, чувства достойные. И все-таки неприятие их слов было полным, необратимым. Оглядываясь назад, он готов признаться, что всю жизнь был рабом собственного страха. Страха внутреннего, упрятанного в самую глубь души, подальше от глаз людских. Сначала, еще до свадьбы, ему казалось, что Наденька к нему безразлична, и взгляд, скучающий, чуточку сонный, доводил Сергея Петровича до состояния безысходного отчаяния. Со временем взгляд Наденьки не стал более пылким, однако они поженились. Свадьба получилась громкой, многолюдной. Застенчивый Сережа удивил друзей. Все думали, будет чинно, скромно. Сережа не из гуляк. И вдруг нате вам — банкетный зал, стол на семьдесят персон. И опять виной всему был страх. Хотел угодить Наденьке. А вдруг промашка — не оценит?! Его друзья ей не покажутся. Что тогда? Где он возьмет других друзей? Когда о чем-то мечтаешь постоянно, становишься суеверным, сам себе признаться боишься, что такая мечта есть и ты в нее веришь. Расспросы, намеки вгоняют в испарину. Чем дерзностней твоя мечта, тем глубже упрятана она от глаз и ушей людских. Кромешно твое отрицание — ему нет предела. «Бред, — говоришь ты, — вымысел! Угодно вам сплетням верить». Ведешь себя как ребенок. Подозрителен, пуглив. Задобрить судьбу желаешь, перехитрить судьбу. «Нет мечты. Вам показалось. Всему виной фантазии. Ничего нет». И вдруг свершается: сбылась твоя мечта. И опять страх, уже за свершившееся. «Непременно передумает, разлюбит. Ишь как у друзей глаза округлились. Никто и не верит, что это моя жена. Подмигивают, потирают руки. А у самих на уме — флирт. По глазам видно. Похотливые глаза».
Сергей Петрович помнит, как он расчувствовался, внезапно поднялся со своего заметного места и, устремив взгляд на присутствующих, кому-то погрозил пальцем. Недоумение длилось недолго, какие-то минуты. Гостей все прибавлялось. Недосуг думать, кому погрозил, зачем погрозил. Жених он или не жених? Никто не ответил, не увидел. А может, это он сам себе погрозил?
Все поздравляют, целоваться лезут. Громко кричат:
— Ай да Сережа! Какую отхватил!..
И не скрывают, что завидуют, во всю глотку орут. Теперь уж точно свершилось. Вот он я, а рядом Наденька. За здоровье молодых! Ура-а!!!
Тридцать — возраст не первой молодости, и где-то в преддверии свадьбы, когда в отделе только и было разговоров: «Решетов женится. Да-да, тот самый Решетов, застенчивый, холостяк, которому век бы вековать в холостяках. И вот поди ж ты, кто б мог подумать…» и не только тогда, но и на самой свадьбе и месяц, и второй спустя. Да что там говорить — год, целый год ему мерещилось, слышалось, виделось недоумение: «Запозднился с женитьбой-то. Чего так?»
А уж если виделось это, то виделось и другое: почему запозднился? И тогда Сергей Петрович начинал сам угадывать молву. Он пробовал привыкнуть к этой молве либо смотреть на жизнь из этой молвы. Картины рисовались жутковатые, дрожь пробегала по спине. Получалось, что всякий раз он готовится к встрече с Наденькой, сочиняет ответы, на немыслимые выверты собственного воображения.
Но день проходил за днем. Друзья улыбались (он был уверен — загадочно), подшучивали (он был уверен — многозначительно), молчали (опять же не просто так, а выжидательно) и ничего, удивительным образом ничего крамольного не говорили вслух. «А за глаза»?» — задавал себе вопрос Сергей Петрович. Всего не углядишь, всего не услышишь. За глаза непременно говорят. Нет смысла обвинять Сергея Петровича в беспочвенной неврастении. У всякого настоящего есть прошлое. Есть события, которые это прошлое высвечивают или перечеркивают.