И власти плен...: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

НЕСКОЛЬКО ПРЕДВАРЯЮЩИХ СЛОВ

Роман, повесть, рассказ, написанные в разное время и отдельно существующие, не требуют слов предваряющих. Да и зачем? Для автора нет утомительнее занятия, нежели разъяснять собственный текст до его прочтения.

Другое дело книга. Произведения, собранные в ней, как бы лишаются некой доли самостоятельности и обретают иной смысл. И тотчас автора охватывает смятение, беспокойство: не ошибся ли, удачно ли сочетание предложенных работ. И не разрушит ли следующее повествование ощущение от предыдущего. Все потому же. Единым и целым становится книга, она обретает характер самостоятельного произведения.

Так в чем же объединяющий мотив книги, ее общий знаменатель? И есть ли он? Есть, так считает автор. Это совесть. Совесть Власти, совесть Любви, совесть Памяти.

Никаких иных разъясняющих слов автор говорить не намерен. Лишь несколько мыслей он еще хочет высказать, несколько разрозненных мыслей, созвучных книге и времени.

Нас всех достало время. Состояние несвойственное для затворника, каковым считает быть писатель. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Процесс демократизации в обществе всегда начинается с демократизации слова.

Мы все сейчас живем идеями перемен. Это состояние приподнятости и тревоги одновременно. В сказанном нет противоречия. Реальность надежд рождает реальность тревог по поводу торжества надежд. Видимо, все дело в том, что многие из нас не готовы к переменам, хотя их очень желают. В этом проблема. Переселиться в мир перемен, минуя стрессовые состояния, когда меняется сознание, уклад жизни, нарабатывается иная оценочная шкала твоей значимости в этой жизни. Не с точки зрения зарплаты, которая, конечно же, как считаешь ты, занижена, а с точки зрения твоей реальной стоимости, насущности и полезности для общества. Хорошо бы миновать все это, перенестись неким образом по воздуху и оказаться уже в другом, переменившемся мире, где все отлажено и ты сам задействован по максимуму. И конечно же, среди наиболее талантливых, справедливых, деятельных. Не ты объединился вокруг кого-то, а кто-то — массы, народ — объединяется вокруг тебя, носителя высоких идей и созидателя. Хорошо бы, не правда ли?

Однако оставим фантазии, обретем реальность ощущения.

Без борьбы ничего не произойдет, не получится. Слишком долго творилась, преумножалась словесная жизнь, где и свершения случались с непререкаемой непременностью, ибо оценочным механизмом были опять же слова, которые без особого труда переставлялись с места на место, обеспечивали прирост, преумножение, наращивание.

Уместно будет сказать, что у нас разладился не только экономический механизм, но и механизм нравственный. Сузился, поблек этический горизонт, как если бы в обращении остались лишь две разменные монеты — выгодно, невыгодно. Что крайне необходимо на торжище, то пагубно для души.

Ставить свою порядочность, честность, воспитанность, свое гражданское предназначение в зависимость от условий — порочно по сути своей, хотя бы уже потому, что создание условий — дело не одного дня. Честность, повязанная экономическими стимулами, — это уже не честность, а товар. Где-то я прочел недавно, кажется, у Лихачева: «Совесть подсказывает, честь действует. Совесть всегда исходит из глубины души. Совестью человек очищается».

Один мой знакомый, адресуя слова большому начальнику, с горечью заметил:

«Чем больше власти, тем меньше совести. И знаешь, почему? Сострадать всему человечеству проще, чем одному конкретному человеку. — Потом он подумал и добавил: — Хозрасчетный социализм, самоокупаемость. Мы должны построить совестливый социализм. Все остальное приложится».

Автор

И ВЛАСТИ ПЛЕН…

Роман

Глава I

Не хочется просыпаться. Блаженное безмыслие: еще уплывают размытые очертания сна, тело расслаблено, и теплая, вялая лень окутывает тебя. Не хочется просыпаться.

Лежишь с закрытыми глазами, прислушиваешься к себе. Какая-то перемена чувств, иное состояние. К нему еще надо привыкнуть. Потому и шутишь невдумчиво: стареем, наверное. Не разуверяешь себя, не соглашаешься, а так отрешенно, сдерживая зевоту: стареем… А мозг уже включен на полные обороты, просчитывает, сравнивает. До сорока, после сорока. Не мною сказано: до сорока живешь вне возраста. Нескончаемая череда событий, а ты как заведенный бежишь, бежишь, не останавливаясь, и не поймешь, ты мимо них, они мимо тебя. Если бы знать точно, когда кончается  д о  и начинается  п о с л е. Не перестараться бы, не пережать. Сколько себя помню, всегда чего-то не хватало: времени, средств, людей, в месяце считанных часов, в году считанных дней. На согласование не хватало, на проектирование, на строительство, на освоение. На личную жизнь или на такой вот воскресный сон — тоже не хватает. Не хочется просыпаться.

А может, я наговариваю на себя? На самом-то деле все хорошо. Я, Антон Метельников, — счастливый, удачливый человек. Биографически состоявшаяся, цельная личность. Не всякий про себя такое скажет, не всякий.

Окончил институт, получил распределение в тридевятое царство — художественный образ, а по существу так оно и есть. Если Урал считать Европой, то еще не одну тысячу километров надо разменять, чтобы долететь или доехать. Должность скромная — начальник цеха. Подвинем к себе счеты и отбросим влево четыре костяшки — вроде как зачин. Четыре года прошло, звонок: «Вас просит зайти директор завода». Оказывается, я в поле зрения, на меня рассчитывают. Следующая запись в трудовой книжке — главный инженер. Отбросим еще три костяшки. Тут уместен восклицательный знак: переведен в другое ведомство. Там своя лестница: заведующий отделом, заместитель председателя исполкома, секретарь райкома. Все поздравляют, пророчествуют: «Ты у нас самый-самый». А я в панике — не мои сани. Всех мыслей — сбежать на завод.

Беда помогла. Директора машиностроительного инсульт свалил. Девять фамилий перебрали — некем заменить. Десятым оказался я, послали. Затем область. И вот теперь — машиностроительное объединение, генеральный директор. Такой расклад.

Недавно министр назвал мою фамилию на коллегии: «Такие, как Метельников, — наш золотой фонд. Им дашь завод — поднимут завод, дашь область — поднимут область. Одно слово, гвардия». Начальство хвалит — жди беды. Приезжаешь на завод, а тебе уже несут телекс: коррективы к плану. Увеличить, реконструировать, ускорить, освоить. Золотой фонд — все может. Поэтому нам планируют невозможное.

И так всю жизнь, никаких сверхситуаций. Один год похож на другой, последующая пятилетка на предыдущую. Мне грех жаловаться: я замечен, обласкан. Мое общественное положение устойчиво. Меня ценят. Людская молва ко мне благоволит. По слухам, меня систематически повышают, наделяя масштабными полномочиями.

А если это все треп, затянувшееся бодрячество? На самом деле шел, шел человек и вдруг остановился — пятнадцать лет на одном месте. И тот, другой, путь был вернее и мой выбор не так удачен? Странно, но подобные мысли все чаще и чаще одолевают меня.

Слышу шорохи, но глаз не открываю. Так и должно быть. Это жена, она проснулась раньше меня. В воскресные дни я запрещаю меня будить. Радио к черту, телефон отключен. Рынки, магазины, прачечная, дача, гараж — все после десяти.

Говорят, что Наполеону хватало на сон четырех часов. Я не удивляюсь: у него перерывы между сражениями были длительнее, чем у нас между совещаниями, коллегиями, отчетами, проверками, сдачами и пусками.

Ждешь воскресного дня как манны небесной не дня того, чтобы твоя жена пробудилась в семь утра и произнесла риторическую фразу: «Есть повод для раздумий».

Когда состояние раздумий — факт чрезвычайный, можно проснуться и в шесть, и в пять утра, чтобы оповестить мир о посетившем тебя прозрении. Я ничего не ответил. Я спал, по крайней мере мне так казалось. Не могу утверждать точно, была ли это реплика жены или слова произнес абстрактный женский голос, явившийся мне во сне. Не хочется просыпаться. Воскресенье — единственный день, когда воплощается видимость, что я принадлежу себе. Главное, не открывать глаза. Тут кто кого перехитрит. Жена произнесет фразу еще раз, не услышит ответа и успокоится. Ей-то, слава богу, известно: воскресенье — мой день. Если же голос жены — досадное сновидение, надо сказать себе: «Хочу, чтобы приснилась собака». Собака во сне — к счастью. И никаких иных сюжетов. Хочу, чтобы приснилась собака.

Нет-нет, только не это. Жена склоняется надо мной, я чувствую ее дыхание. Теперь она разглядывает мое лицо, чтобы за завтраком сообщить мне, как я изменился. Мое лицо — любимая тема. «У глаз появились новые морщинки. Ты уже не похож на спящего ребенка. Ты даже во сне озабочен. Твой мозг не отдыхает. Раньше твой рот был приоткрыт». Жена обдувает мои волосы. Я угадываю прикосновение ее рук. Теперь она не отстанет. Запеть невпопад, что ли? Что-нибудь этакое, из ряда вон. Строку из оперной арии, например. По крайней мере мы будем квиты. Даже идиотство должно выглядеть полновесным.

«Са-атана там правит ба-ал!!!» Жена вскрикивает, в глазах испуг. «Ненормальный!» — «Есть чуток. Почему не спим? Приснился Сальватор Дали? Приземлились гуманоиды?» Делаю упругий отжим и сажусь в постели.