Россия. 1917. Катастрофа. Лекции о Русской революции: читать начало книги онлайн

Офицеры, пользуясь затишьем на фронте, всё чаще без разрешения уезжали с позиций в города – «проветриться». Неспокойно было в тыловых частях. Они нам скоро очень понадобятся, потому что именно они-то и устроили революцию. Это – тыловые части строевых полков, которые, находясь в тылу, проходили подготовку. Война есть война, и на войне гибло, выбывало из строя много людей. И, соответственно, все полки, в том числе и гвардейские, должны были иметь тыловые части, где новобранцы, уже числясь в этих полках (павловцы, преображенцы, семеновцы), проходили подготовку, чтобы потом пойти на фронт. Заодно они несли патрульно-сторожевую службу в тылу, выполняли, в общем, несложные функции по сохранению порядка в Империи, и через несколько месяцев (обычно эта подготовка занимала от 4 до 6 месяцев) они направлялись на фронт, чтобы пополнить сильно поредевшие основные части. А те шли на переподготовку, переукомплектацию (за исключением офицерского кадра) в тыл. Это была обычная форма, в то время принятая во всех армиях.

В Царском Селе стоял запасной батальон лейб-гвардии 1-го стрелкового Его Величества полка – самая-самая военная элита, этот гвардейский полк лично охранял Царя в Царском Селе, охранял Александровский и Екатерининский дворцы. Запасной батальон насчитывал к февралю 1917 года до 3 тысяч чинов. Полковник Александр Джулиани, командовавший этим батальоном, отмечал, что «усилия офицеров могли дать результат лишь в плане строевого обучения, но они не могли привить запасным духа части и её традиций. Кадровых офицеров представляли всего лишь шесть человек, негодных к строевой службе по болезни или ранению».

То есть солдат учили, как стрелять, как строиться, как вести штыковую атаку и т. д., но привить дух полка было невозможно. Многотысячные тыловые части, в том числе и в Петрограде, назывались громкими именами, но за исключением горстки офицеров, как правило, инвалидов, не годных к боевой службе, все это были новобранцы, которые лелеяли одну мечту – не пойти на фронт. Потому что, когда они окажутся на фронте, значительная часть их погибнет или будет изувечена, а новобранцы желали сохранить и жизнь, и здоровье.

Не забывайте, что существование на фронте было ужасным. Первая Мировая война – это ведь не только пули и снаряды, это газовые атаки, которые вели и русские, и немцы, и австрийцы, и французы… Надышаться хлором – сжечь лёгкие, а это очень страшно – вернуться полным инвалидом, ни к чему не годным, или умереть в полевом госпитале, или сидеть в окопах и кормить вшей. Не хотели этого люди. В Петрограде-то было хорошо, в Царском Селе было хорошо: чистые, тёплые казармы, прекрасное питание, нетяжёлые занятия, ну что ещё надо, а тут идти на передовую, в залитые мёрзлой грязью зимние окопы (январь-февраль 1917 года), на очень вероятную смерть и на безусловные страдания. Этого не хотели. Запомним это.

Морис Палеолог пишет в дневнике 1 января 1917 года, фактически повторяя орловские заметки Бунина от апреля 1916-го: «Я констатирую везде беспокойство и уныние. Войной больше не интересуются. В победу больше не верят. С покорностью ждут самых ужасных событий».

И это 1 января 1917 года, когда по всем показателям российская армия была лучше, чем когда-либо до того, когда победа была уже, что называется, при дверях. Через месяц пройдёт в Петрограде последнее в Императорской России совещание штабов союзных армий (русских, англичан, французов, бельгийцев), где будет решено начать весной всеобщее наступление и на Западном, и на Восточном фронте, причём 12 апреля должны перейти в наступление русские войска на Юго-Западном фронте в полосе Австро-венгерской армии, и они к этому были абсолютно готовы: отмобилизованы, вооружены, прекрасно оснащены и своим, и союзным оружием.

Вы помните, что в 1915 году у англичан не получилось (это было Великое фиаско Черчилля как морского министра) штурмом взять Дарданеллы. Черчилль мечтал, что после этого Дарданеллы будут под британским контролем, а не под русским. Потому что Россия требовала проливы себе и по договору Сайкса – Пико 1915 года они должны были после войны перейти к России. Но у англичан ничего не вышло. Огромное кровопролитие, гибель множества британских и австрийских солдат, гибель дредноутов Королевского флота от мин и снарядов турецких батарей, но в итоге никакой победы, англичане отступили. Турки сражались молодцом. И кстати, полковник Мустафа Кемаль-паша, будущий диктатор Ататюрк, был одним из героев этой обороны Геллеспонта.

И вот на май 1917 года планируется русская десантная операция на Босфор. Русские должны занять Стамбул, вывести Османскую Империю из войны и увенчать православным крестом храм Святой Софии, как мечтали тысячи русских империалистов. Под эту операцию командующим Черноморским флотом Император назначил вице-адмирала Колчака, будущего Верховного Правителя России. Именно он, молодой, прекрасно образованный и мужественный моряк, должен был провести эту операцию. То есть союзники согласились с тем, что проливы будут русскими. Но уж коль скоро проливы передаются России, сами их и завоёвывайте. И все возможности для этого были – и новейшие корабли, которые к этому времени вошли в строй на Чёрном море (в том же Николаеве строившиеся), и новейшие отечественной постройки подводные лодки, и морская авиация – всё уже было готово. Тогда почему в русском обществе не верили в победу? Это – иррациональное чувство. Объективно же победа была очень близка.

На Санкт-Петербургском совещании штабов союзных армий, которое длилось до 8 февраля 1917 года, союзники пришли к выводу, что капитуляция Германии и всей коалиции Центральных Держав должна произойти к ноябрю 1917 года. И это даже без вступления в войну на стороне Антанты Соединённых Штатов, которое ожидали со дня на день после потопления немецкой подводной лодкой «Лузитании». Штабисты Антанты полагали, что к ноябрю 1917 года военный ресурс Германии будет исчерпан. Это, кстати, объясняет то, что немцы и австрийцы тратили огромные силы и деньги на революционизирование всех союзных государств – Франции, Англии и России. В Англии они в первую очередь ставили на Ирландское освободительное движение, во Франции – на социалистов и на рабочее движение, в России, естественно, тоже на социалистов. Получилось только в России.

В Великобритании германцы опирались на ирландца сэра Роджера Кейсмента, во Франции – на социалиста Жозефа Кайо, в России – на Ленина. Кейсмент был повешен англичанами в 1916 году как изменник, Кайо заключен во французскую тюрьму, и только Ленин оправдал израсходованные на него германским казначейством деньги.

Во Франции весной 1917 года тоже начались отказы войск идти в бой, всё то же самое, что в России, тот же сценарий. Но главнокомандующий генерал Петэн и премьер Пуанкарэ приказали расстреливать бунтовавших солдат и офицеров – было казнено около пяти тысяч главарей бунта, и всё закончилось. В Англии даже этого не потребовалось: посадили в тюрьму несколько человек, и в парламенте пораженческая оппозиция была обезглавлена. В России оказалось всё иначе.

Рабочие волнения в Николаеве, где строились корабли, которые должны были переломить ситуацию на Чёрном море, и в Петербурге, где тоже строились корабли, в том числе сильнейшие линейные крейсера типа «Измаил», и где был главный центр производства оружия, – всё это, конечно, было инспирировано немцами. Но никогда бы это не привело к тому, к чему привело, а кончилось бы так, как в Англии или во Франции, если бы народ сам не находился в состоянии вот этого равнодушия к победе, в ожидании поражения и ненависти к власти.

К сожалению, видимо, это общенациональное чувство по-своему преломилось и в Императоре Николае Александровиче. Не надо забывать, что Россия была хоть и не абсолютистской, но полуабсолютистской страной, от воли Царя зависело очень много, и в принципе по традиции почти всё, особенно во время войны, когда он ещё к тому же стал и Верховным главнокомандующим после того, как предложил Великому князю Николаю Николаевичу уйти с этого поста в середине 1915 года и занял его сам. Царь его занял в период тяжелейшего отступления, тяжелейшего поражения Русской армии. И так ли совпало, или это его влияние (монархисты считали и считают, что это его влияние, немонархисты считают, что так получилось, что у Государя Николая Александровича был хороший начальник штаба генерал Михаил Алексеев), но как бы то ни было, отступление закончилось, в войне произошёл перелом. В 1916 году русские войска стали опять наступать на австрийцев и перестали отступать перед немцами. Позиционный фронт установился с германцами, а с австрийцами повторялась ситуация осени 1914 года – русские войска устремились в Галицию, к Карпатам. Верховный главнокомандующий и одновременно Император оказался очень значимой фигурой.

Сейчас мы посмотрим на состояние Государя по ряду документальных свидетельств. Вот, Председатель Государственной Думы Михаил Родзянко 7 января 1917 года на докладе у Императора в очередной раз просит дать Думе возможность сформировать правительство или хотя бы предложить Царю кандидатуру премьер-министра, чтобы создать правительство, которому бы Дума доверяла. Потому что царским назначенцам на пост Председателя Совета министров – Штюрмеру, Трепову, а потом и князю Голицыну – Дума не доверяла, и, как мы увидим, совершенно правильно не доверяла. В 1916-м – начале 1917 года шла так называемая министерская чехарда, я об этом рассказывал – премьер-министры меняются каждые несколько месяцев: Штюрмер, Трепов, князь Голицын, отдельные министры меняются постоянно.

И вот 7 января Родзянко просит Царя – давайте создадим правительство, которое будет пользоваться доверием Думы. Только доверием. Не подчинённое Думе, не исполняющее волю Думы, как в Англии, а только пользующееся доверием Думы хотя бы. Родзянко говорит: «Я прошу Вас, Ваше Величество, не заставлять народ выбирать между Вами и благом страны». Подумайте, чтобы сейчас явился бы Володин к Путину и так сказал. А мы говорим – царский абсолютизм. Государь (опять же представьте себе смену ролей на сегодняшнюю), сжав голову руками, скорбно произнёс в ответ: «Возможно ли, что двадцать два года я старался делать как лучше и все двадцать два года я ошибался?»

А вот воспоминания британского посла в Петербурге сэра Джорджа Бьюкенена. Его встреча с Императором 12 января. Бьюкенен очень большой сторонник создания правительства доверия, он считает, что такое правительство и взаимное доверие элит вообще России очень нужно. Опять же, идея «правительства доверия» не с пустого места взята – общественность и создала тот новый тыл, который преобразил материальные силы Русской армии, и создал все условия для того, чтобы она могла побеждать. Потому что общественность, Военно-промышленные комитеты, которые под патронажем Думы, Земгора – Союза земств и городских самоуправлений возглавлял Александр Гучков, именно она создала в годы военных поражений новую жизнь страны. Поэтому совершенно естественно, что Дума и местное самоуправление (и городское, и сельское) должны, по мнению и Родзянко, и Бьюкенена, больше оказывать влияния на политику страны, и тогда русская жизнь, и фронт, и тыл, станут крепче и здоровее. И Бьюкенен 12 января 1917 года просит Государя о том, чтобы он подумал над возможностью создания «правительства доверия». И Император отвечает: «Вы хотите сказать, что я должен заслужить доверие моего народа? А может быть, народ должен заслужить моё доверие?» Не правда ли, это больше похоже на сегодняшнюю Россию?

Государь находился в очень тяжёлом психофизическом состоянии. Самый, пожалуй, яркий портрет, это уже, к сожалению, не дневник, но тем не менее эти воспоминания оставил человек, которому я абсолютно доверяю, – граф Коковцов, премьер-министр с сентября 1911-го по январь 1914 года, человек очень честный и умный. Он долго после отставки не встречался с Государем, и по разным делам, не связанным с большой политикой, он встретился с ним на аудиенции 19 января 1917 года. Вот что он пишет: «Внешний вид Государя настолько поразил меня, что я не мог не спросить о состоянии его здоровья. За целый год, что я не видел его, он стал просто неузнаваем: лицо страшно исхудало, осунулось и было испещрено мелкими морщинами. Глаза, обычно такие бархатные, тёмно-коричневого оттенка, совершенно выцвели и как-то беспомощно скользили с предмета на предмет, не глядя, как обычно, на собеседника. Белки имели ярко выраженный жёлтый оттенок, а тёмные зрачки стали совсем выцветшими, серыми, почти безжизненными… Выражение лица Государя было каким-то беспомощным. Грустная улыбка не сходила с его лица… У меня осталось убеждение, что Государь тяжко болен и что болезнь его – именно нервного, если даже не чисто душевного свойства». Коковцов высказывает предположение о том, что, возможно, Царь употребляет наркотики, что Бадмаев ему подмешивает (это его придворный врач тогда) какие-то препараты – для лучшего сна, для большего спокойствия. В общем, он пишет, что не может себе представить, что в такое состояние Государь пришёл сам по себе[11].

То есть глава государства сам болен психически, психофизически. Император в последние год-полтора царствования не раз говорил, что теперь его больше всего интересует его собственная семья, что он воспринимает всю политику России через призму того, как будет править его наследник, сможет ли он передать власть наследнику или не сможет. То есть Царь воспринимает Россию не как парламентское государство с конституцией и многими общественными силами, а как свою вотчину, которую он хочет передать по наследству. И это главная идея Государя. Он только в семье чувствует себя спокойно, свободно и комфортно. Повсюду он подозревает заговор, а после убийства Распутина убедился, что этот заговор осуществился.

Государю доносят, конечно же, и о том, что уже с 1916 года в высшем эшелоне общества – думском, промышленной буржуазии да и в придворном, продумываются планы его устранения. Они, так сказать, мягкие, это не убийство, но это отстранение Государя и Государыни и включение механизма замещения престола. При несовершеннолетнем Цесаревиче Алексее предполагается регентом Великий князь Николай Николаевич, которого Государь незадолго отстранил от Верховного командования.

Позднее, через 20 лет, в эмиграции, Александр Гучков рассказывал, что он, боясь перехода власти в России к революционерам, планировал захватить царский поезд по дороге из Ставки в Царское Село и принудить Императора к отречению. В этот заговор были посвящены некоторые видные деятели будущего Временного правительства, в частности Николай Виссарионович Некрасов – депутат Думы, известнейший масон; киевский миллионер Михаил Иванович Терещенко; князь Борис Леонидович Вяземский; князь Георгий Евгеньевич Львов, который станет потом премьер-министром Временного правительства, и командующий Северным фронтом генерал Николай Владимирович Рузский.

Ричард Пайпс в связи с этим писал: «Революция 1917 года стала неизбежной, коль скоро даже высшие слои русского общества, которым более других было что терять, стали действовать революционными методами»[12].

Судьба Николая Некрасова поразительна. У нас все говорят – «масоны, масоны». Ленин потом ловко обманул всех масонов (это не шутка, это совершенно серьёзно), он их надул. И именно Некрасов приказал, по всей видимости за этот коварный обман, убить Ленина. 1 января 1918 года на Ленина было совершено покушение, спланированное и организованное Некрасовым. Но оно было неудачным.

С Некрасовым были странные перипетии в коммунистическое время, которые я, как историк, отказываюсь понимать до раскрытия соответствующих дел НКВД. Его, министра Временного правительства, сажали, потом не только выпускали, но награждали большевицкими орденами (орден Трудового Красного Знамени), назначали на высокие посты, потом опять арестовывали, потом опять выпускали. И в мае 1940 года его расстреляли. Но суд над ним, конечно абсолютно закрытый, шёл несколько дней, когда обычно решение о «ликвидации» принимала «тройка» за несколько минут. Его обвинили в том, что он готовил покушение на Ленина, и это было совершенно правильно, он готовил его. Но для этого понадобилось несколько дней судебного разбирательства. Я не знаю, в чём тут дело.

По рассказу Гучкова, заговорщики планировали захват власти, и Государь всё это знал. Он знал, что плетутся заговоры, и ему было тяжко. А он хотел сохранить страну для своего наследника. То есть опять же, в голове Государя над общенациональным делом главенствовал личный, так сказать, домашний приоритет (и это тоже напоминает кое-что в сегодняшнем дне, правда, вместо наследника – богатства семьи и клана).

Между тем в начале февраля 1917 года произошло ещё одно действие власти, которое, видимо, должно было её защитить, но которое содействовало гибели Императорского режима.

Здесь мы должны обратиться к личности странного человека, незадолго (в сентябре 1916-го) назначенного министром внутренних дел, Александра Дмитриевича Протопопова. Странного потому, что, видимо, он был психически не вполне нормален. Даже когда он сидел при Временном правительстве в Петропавловской крепости, его перевели в больницу и констатировали у него тяжёлые мозговые расстройства. Известный земский деятель, товарищ председателя IV Государственной Думы – он был, безусловно, сумасшедший, но почему-то его назначил Император министром внутренних дел. Протопопов вызывал дух Распутина, общался с ним посредством кручения столов и т. д. Протопопов стал очень влиятелен при Дворе, его особенно любила Императрица.

Интересный момент – с одной стороны, наступающая революция, с другой – странные, больные люди у власти. Бывший министр юстиции Иван Григорьевич Щегловитов, один из тех, кого уволил Государь в начале 1916 года, писал об этом финальном моменте Империи: «Паралитики власти слабо, нерешительно, как-то нехотя борются с эпилептиками революции». Я думаю – сильные слова. Увы, замечательный русский государственный человек Иван Щегловитов пал в числе первых жертв Красного террора 5 сентября 1918 года.

Александр Протопопов, когда он уже находился в тюрьме, подробно отвечая на вопросы комиссии Временного правительства, в которой, кстати, работал и поэт Александр Блок, писал: «Всюду было будто бы начальство, которое распоряжалось, и этого начальства было много. Но общей воли, плана, системы не было и быть не могло при общей розни среди исполнительной власти и при отсутствии законодательной работы и действительного контроля за работой министров». Конечно, со стороны Министра внутренних дел слышать такое странно, но вот такая констатация для душевнобольного человека, надо признаться, весьма здравая.

Судьба Александра Протопопова была очень печальна. 27 октября 1918 года он был просто убит большевиками в тюрьме.

Но вернёмся к теме. Петроград в начале 1917 года входил в состав тыла Северного фронта, то есть военным начальником в Петрограде был командующий Северным фронтом. А командующим Северным фронтом был генерал Рузский, который состоял в заговоре, и это знал Государь. И Протопопов, который, видимо, ему докладывал о заговоре, настоял на том, чтобы Петроград выделить из состава Северного фронта в особый военный округ. Петроградский военный округ был создан в начале февраля 1917 года, и командующим этим округом был назначен человек, ни в каких заговорах не состоявший, вполне лояльный Государю, совершенно далекий от петербургского высшего общества, – оренбургский казачий генерал Сергей Семёнович Хабалов.

[11] В. Н. Коковцов. Из моего прошлого. Минск, 2004. С. 788–790.

[12] Р. Пайпс. Русская революция. Т. 1. С. 338.