Россия. 1917. Катастрофа. Лекции о Русской революции: читать начало книги онлайн

По горной дороге несётся машина. В этой машине шофёр плохо владеет рулём. Дорога сложная. В машине есть люди, которые намного лучше умеют управлять. Но шофёр отказывается отдать руль. Пассажиры постепенно начинают понимать, что шофёр не в своём уме. Что делать? Если начать бороться за руль в условиях этой горной дороги и большой скорости, скорее всего, машина улетит в пропасть и все погибнут. Надо дождаться конца горной дороги и тогда сменить водителя. Но с другой стороны, промедление крайне опасно – безумный шофёр в любой момент с хохотом может направить машину в пропасть. Из двух рисков надо избрать меньший. Маклаков считал, что на ходу пытаться сменить водителя нельзя. Всей России было понятно, что имеет в виду автор статьи…

Но большинство не соглашалось с Василием Маклаковым. Большинство говорило, что водитель нас просто катит в пропасть и вырвать у него руль из рук надо как можно быстрее. Многие говорили о том, что Николай и Александра готовятся заключить сепаратный мир с Центральными Державами, которые близки им и по духу авторитаризма, и по немецкой крови. Не забудем, тогда было время почти всеобщей романтической веры во всесилие «крови и почвы». А Дума была патриотичной, она сепаратного мира не желала. Милюков бредил Босфором и Дарданеллами под русским двуглавым орлом. Милюкова так и называли – Милюков-Дарданелльский. Лидеры общества были все, в отличие от народа, большие патриоты. Народу же весь этот патриотизм, весь этот «Босфор наш!» надоел смертельно. Иван Алексеевич Бунин записывает в дневнике 5 апреля 1916 года в своей Орловской губернии: «Всё думаю о той лжи, что в газете насчёт патриотизма народа. А война мужикам так осточертела, что даже не интересуется никто, когда рассказываешь, как наши дела. „Да что, пора бросать, а то и в лавках товару стало мало. Бывало, зайдёшь в лавку…" и т. д.»[4]. Вот состояние народа.

Но общество настроено патриотично, ибо оно уверено, как намекал Маклаков, что лучше умеет «управлять машиной». Трагедия же заключалась в том, что управлять-то лучше умела царская бюрократия, она имела многовековой опыт управления государством, но она теряла поддержку как общества, так и народа, она переставала быть популярной. Новый растущий деловой класс, от промышленников-миллионеров до умелых крестьян-хуторян, был более популярен, хотя ему, как всегда и везде, и завидовали неудачники, но этот новый класс не умел управлять государством. Государством нельзя управлять как поместьем или компанией. Тут надо иметь совсем иной навык, в первую очередь – навык компромисса. Надо было договориться бюрократии и новому классу, и можно было договориться. Но этого договора не возникло. Именно в этом – огромная беда.

Ричард Пайпс пишет в связи с этим: «Россия могла бы избежать революционного переворота лишь при одном условии: если непопулярная, но искушенная в делах бюрократия, со своим административным и полицейским аппаратом, стала бы сотрудничать с популярной, но неискушенной в делах либеральной и либерально-консервативной интеллигенцией. В конце 1915 года ни одна из этих групп не была способна управлять Россией сама по себе. Помешав этому союзу, когда он был ещё возможен, Императору Николаю оставалось только ждать, что рано или поздно новая сила, ввергая Россию в анархию, сметёт со сцены и тех и других, а с ними и его самого»[5].

На заседании Думы 16 декабря 1916 года П. Н. Милюков говорил: «Мы переживаем теперь страшный момент. На наших глазах общественная борьба выступает из рамок строгой законности и возрождаются явочные формы 1905 года. Атмосфера насыщена электричеством. В воздухе чувствуется приближение грозы. Никто не знает, господа, где и когда грянет удар. Но чтобы гром не разразился в той форме, которую мы не желаем, – наша задача ясна: мы должны в единении с общими силами страны предупредить этот удар».

Вот что происходило тогда в России. Левые и правые – это не так важно. Важно другое. Государственная власть со всеми её минусами, но реально управляющая страной, и общество, которое видело минусы этой власти, но не понимало, что оно само не сможет пока лучше управлять страной… Василий Маклаков понимал, но большинство отказывалось понимать. И подспудно зрела революция. И началось то, что современники назвали министерской чехардой.

Царь чувствовал, что почва уходит из-под его ног, он не знал, что делать. С лета 1915 года, когда он назначил себя во главе действующей армии, он поручает супруге Александре Федоровне заниматься делами внутреннего управления Империи, что неслыханно для России. К Императрице идут с отчётом министры. Она советуется с Государем, но больше она советуется с Распутиным. И это знают. И всё больше и больше важных государственных назначений происходит по воле Распутина. Вот письма Александры Федоровны мужу в Ставку, типичное по интонации: «Слушайся нашего Друга: верь ему; старцу дороги интересы России и твои. Бог не даром его послал, только мы должны обращать больше внимания на его слова – они не говорятся на ветер. Как важно для нас иметь не только его молитвы, но и советы». И в другом письме: «Та страна, Государь которой направляется Божьим Человеком, не может погибнуть». 15 ноября 1915 года Императрица пишет супругу: «Теперь, чтоб не забыть, я должна передать тебе поручение от нашего Друга, вызванное его ночным видением. Он просит тебя приказать начать наступление возле Риги, говорит, что это необходимо, а то германцы там твёрдо засядут на всю зиму, что будет стоить много крови и трудно будет заставить их уйти».

Император не всегда слушал советы жены, но отвечал ей неизменно тепло, хотя и с лёгкой иронией: «Неизменно твой бедный, маленький, слабовольный муженёк». И всё же, несмотря на иронию Государя, всё чаще креатуры Распутина проходят на ведущие государственные посты.

В России один за другим меняются премьер-министры. Иван Горемыкин всё-таки оставался Председателем Совета министров с января 1914 по январь 1916 года, что по тем временам в России было неплохо. А потом на его место был назначен Штюрмер, весьма дружный со «старцем Григорием». А через неполных десять месяцев, в октябре 1916 года, отстранили Штюрмера, им были все недовольны, и назначили очень симпатичного человека, Александра Федоровича Трепова. Но Александр Федорович Трепов напоминал Столыпина, он тут же начал переговоры с Думой, с Прогрессивным блоком, а Распутина он не слушал. 19 ноября 1916-го, выступая в Думе, А. Ф. Трепов говорил: «В деле обеспечения государственной обороны, наряду с мероприятиями правительства и законодательных установлений, проявился выдающийся почин земств, городов, общественных организаций и частных лиц. Эту высокопатриотическую деятельность правительство приветствует и всячески пойдет навстречу целесоответственному её развитию». Трепов пошёл по пути сотрудничества с обществом, и по настоянию Императрицы он был снят.

И на новый, 1917 год был назначен премьер-министром, последним премьер-министром Императорской России, князь Николай Дмитриевич Голицын, порядочнейший, благородный человек. После большевицкого переворота он остался в России, зарабатывал на жизнь сапожным ремеслом, охраной огородов, не раз арестовывался ОГПУ и, наконец, 2 июля 1925 года 75-летний старик был расстрелян большевиками. Но тогда, в январе 1917-го, став Председателем Совета министров, князь Голицын уже ничего сделать не мог, да и администратор он был не очень хороший. Это одни премьер-министры. Сменились четыре военных министра. И так почти в каждом ведомстве. В 1914-м сменено 22 губернатора, в 1915-м – 34, в 1916-м – уже около 50 губернаторов. Идёт вал административных переназначений. Депутат Думы от правых В. М. Пуришкевич пишет ядовитую эпиграмму: «Русь что ни день меняет няньку / предавшись горькому посту / в лицо скорей узнаешь Ваньку / чем министра на посту». Вот что происходит в стране. Это явный обвал. И этот административный обвал, естественно, расчищает дорогу абсолютно деструктивной силе.

Все участвуют в заговорах. А. И. Гучков предлагает Великому князю Николаю Николаевичу вновь возглавить армию и стать военным диктатором, принудив Императора Николая к отречению и отправив его в Ливадию вместе с Императрицей, а новым Императором провозгласить Цесаревича Алексия при регенте Великом князе Михаиле и таким образом спасти положение. Что делает Великий князь Николай Николаевич? Он просит день на размышление, а потом говорит: «Нет, солдаты этого не поймут». Но Государю не говорит ничего. Очень характерно. И так абсолютно все. В заговоре по свержению Императора состоит генерал Рузский, командующий Северо-Западным фронтом, многие иные генералы.

Да, есть и масонские заговоры тоже. Это не так важно на самом деле, как многие раздувают, но и они были. Почти всё руководство Прогрессивного блока – это масоны. Но ничего в этом нет ни плохого, ни хорошего. Это просто факт их социализации. В итоге их всех обманул Ленин, показав, что масонство не всесильно. Так что не надо роль масонов переоценивать, хотя надо знать, что и это тоже было. Вот в этой ситуации, когда всё идёт на подъём – промышленность, боеспособность армии, всё, кроме одного – доверия общества и власти, в этой ситуации 1916 год перерастает в год 1917-й – год конца России.

Я думаю, много непохожего между сегодняшним днём и теми днями. Среди огромного количества людей, которых я сейчас назвал, можно найти людей более умных и более глупых, более, если угодно, своекорыстных и более жертвенных, более легкомысленных и более серьёзных. Но назвать людей, предающих родину, назвать людей, которые войну используют для себя, а не для победы, нельзя. Родзянко и Император, генерал Поливанов и генерал Сухомлинов, генералы Брусилов и Рузский, промышленники Коновалов и Гучков – все они были равно патриотами, любившими свою страну, мечтавшими о её благе, не стремящимися сделать её кормушкой для самих себя, а стремящимися к славе и процветанию России в их понимании. Это, конечно, невероятно отличает ту Россию от нынешней. Дума была серьёзной, и царские министры, хорошие или плохие, но кроме двух-трёх совсем одиозных личностей, действительно разбирались в том, чем они занимались, и разбирались хорошо, на уровне западных министров, западных специалистов. То была другая Россия. Там был реальный частный капитал, там была традиция чести во власти и в обществе. И трагедия в том, что эта Россия не смогла увидеть свой путь и в борьбе друг с другом открыла путь всецело деструктивной стихии в лице большевиков и так погубила себя.

Мы сейчас имеем перед собой совершенно другую страну. Страну, привыкшую к цинизму и лжи, к лицемерию и своекорыстию. Страну, где патриотизм является лишь словом, за которым нет никакого положительного содержания у одних, и безумством без какой-либо созидательной силы у других. У нас почти нет частных настоящих капиталов. Нет ответственного отношения к собственности и ответственного отношения к власти. Нет знаний, полученных в хороших университетах. У нас мало что есть сейчас. Но самое главное, чего у нас нет, как и тогда, в 1916 году, у нас нет никакого доверия власти к обществу, а общества к власти.

Что нам принесёт 2017 год? Наша война пока не так трагична. Наш экономический кризис намного ужаснее. Тогда у нас были сильнейшие союзники: Англия, Франция, Соединённые Штаты. Теперь у нас нет почти никого. Что будет? Я не решаюсь давать предсказания. Но я могу сказать только одно – ситуация бесконечно серьёзная и во многом напоминает ту, столетней давности. Как и тогда, сто лет назад, перед нами открыты возможности. Только их надо осознать и ответственно подойти к их осуществлению. Беда в том, что происшедшее после 1917 года научило нас не ответственности, а крайней безответственности. А это усугубляет нашу трагедию и делает её ещё более труднопреодолимой.

Вопрос. В середине этой лекции вы высказали мысль, что никакая культура, никакое образование не есть гарантия человека от того, чтобы не впасть в обман и не натворить жутких мерзостей, которые потом становятся страхом для целого поколения, нескольких поколений людей. А вот вы, как историк, можете ли сказать то, что могло бы если не гарантировать, то повысить устойчивость к подобного рода заблуждениям?

Ответ. Могу. Это твоя собственная совесть. Это именно твоя собственная совесть. Когда ты спрашиваешь у своей совести, хорошо ли брать землю у другого, жизненное пространство для процветания твоей страны, твоя совесть скажет – нет, правда же? Ну чем же другой хуже тебя? Хорошо ли убивать, посылать на смерть своих людей ради того, чтобы, может быть, их дети жили на чужой земле? Нет. Хорошо ли истреблять одни социальные классы ради счастья других социальных классов? Нет. Народы? Нет. Совесть помогает, и всегда есть правильный ответ. И в Германии находились люди, которые говорили, что это безумство. И в России. Но их было крайне мало. Вы знаете, что в самом начале войны 1914 года в России, если мне не изменяет память, два литератора, два поэта выступили против войны в принципе. Не против этой войны, а против войны в принципе, и этой в частности. Не за поражение своего правительства, как призывал Ленин, а против войны как таковой. Это Максимилиан Волошин и Зинаида Гиппиус. «Всякая война… – писала Гиппиус, – носит в себе зародыш новой войны, ибо рождает национально-государственное озлобление». Все остальные в той или иной степени приветствовали войну и шли на фронт.

Последнее, что скажу: совесть – это ещё полдела. Второе – это мужество. Потому что совесть вам может подсказывать, что власть вас призывает к чему-то неправильному. Но легче пойти за властью в неправде, чем в правде против власти. И вот здесь необходимо крайнее мужество, но это мужество, чем бы оно ни обернулось, оно может всяким обернуться, даже самым печальным, но именно оно триумфально, именно оно потом заставляет вспоминать о таком мужественном человеке с благодарностью. Таким был, скажем, в Германии Дитрих Бонхёффер. И я думаю, что соединение совести и мужества – это тот сплав, который поможет народу не уклониться в неправду, потому что в народе есть люди, которые будут понимать, что это – неправда, и будут иметь мужество говорить другим, что это – неправда.

Вопрос. Андрей Борисович, вы в числе прочего упоминали о том, что, скажем, Родзянко, видимо, позволял себе такие мысли: а что будет, если Государь победоносно въедет в Берлин и будет одержана победа, в этом случае утратятся все иллюзии о какой-то демократии, о каком-то парламентаризме и т. д. А как вы лично считаете, если бы так произошло, если бы победа была одержана, явилось бы это надёжной гарантией того, что революционное потрясение не произошло бы чуть позже? Были бы устранены те глубокие социальные причины, которые во многом содействовали этому потрясению? В частности, например, были бы устранены перегибы в национальной политике? Антисемитские законы? Союзы Михаила Архангела, и Черная сотня, и все эти прочие мерзости? Стали бы после победы Государь и бюрократия совместно с ним устранять эти вопиющие вещи, которые сопровождали Россию в то время?

Ответ. Вы понимаете, ну как я из историка могу превращаться в какого-то фантазёра? Мне кажется, что опасения Родзянко были напрасны. Именно потому, что Россия уже тогда была страной достаточно либеральной, с сильным и всё более крепнущим средним классом, со всё более и более встающим на ноги, даже во время войны, крестьянством, и всё более и более культурным народом, вряд ли бы было возвращение к авторитарному, самодержавному правлению. Этого очень боялись в России, память об этом была ещё свежа, но вряд ли бы это произошло. Это была ошибка либеральной общественности. Что касается национальной политики. Вы знаете, ведь ликвидация черты оседлости обсуждалась в 1916 году и она де-факто была отменена. Потому что всё равно огромная масса еврейского населения западных губерний перемещалась и добровольно, и принудительно во внутренние губернии России из зоны боевых действий, из прифронтовой полосы, тем самым уже делая абсурдной черту оседлости. Безусловно, многие переместившиеся лица остались после войны в местах своего нового обоснования. Национальная политика вряд ли приняла бы формы какого-нибудь жёсткого обскурантизма. Не забудем, что в войну вступали Соединённые Штаты с программой Вудро Вильсона. Нет, мне кажется, что, скорее всего, победа России в войне привела бы к ускоренной русской модернизации и к ускоренной русской либерализации. Хотя, конечно, какие-то эксцессы, качания на этом пути могли бы быть. Но то, что опять мы были бы ввергнуты на сто лет в абсолютизм, – я в это ни на копейку не верю.

Вопрос. Всё интересно, но вопрос такой. Вы совершенно не упомянули большевицких агитаторов. Или они появились только в 1917-м?

Ответ. Хороший вопрос. Дело в том, что как раз во время войны левые партии – эсеры и социал-демократы – практически утратили поддержку и в армии, и в народе. Она стала восстанавливаться снова только в конце 1916 года. И реально большевики появились как сила только после известного пломбированного вагона, когда они приехали в Россию при Временном правительстве с огромными немецкими деньгами и развернули во всю ширь свою деятельность. Поэтому неслучайно полицейский отчёт октября 1916 года не содержит упоминаний фактора радикальных партий. Они специально пишут, что это не партийное недовольство, это чисто экономическое недовольство. Но конечно, его могли бы использовать. Например, забастовка путиловцев, скорее, была результатом прямой немецкой пропаганды. Были забастовки и осенью 1916 года на петроградских заводах, на Путиловском заводе, были забастовки на Николаевских заводах, где строились линейные корабли для Черноморского флота. Но они не переросли в революцию, и немцы стали действовать более изощрённо. Именно после этого, как раз в конце 1916 года, линия Парвуса – Ленина – немецких денег приобрела особое значение.

Вопрос. Андрей Борисович, скажите, пожалуйста, по вашему мнению, нежелание Николая II двигаться по пути консенсуса с обществом и передачи части его полномочий Думе происходило потому, что это не совпадало с его взглядами, что является благом для страны, или это было простым человеческим желанием не потерять власть?

Ответ. Нет, Государь не был властолюбцем. Поэтому простого человеческого желания не потерять власть, скорее всего, не было. На самом деле он мечтал потерять власть, в том смысле, что он был похож на своего двоюродного прадеда Александра I. Но он мечтал передать власть своему сыну, причём у него было буквально маниакальное стремление к этому. Все маниакальные вещи опасны. Если они в рамках семьи – они опасны для семьи, если они в рамках государства – они опасны для государства. У него было маниакальное желание передать власть наследнику Алексею в таком объёме, в каком он её получил от своего отца, то есть абсолютную монархическую власть. Что было невозможно после 1905 года. Отсюда подозрения в его намерении восстановить абсолютистский режим правления в России. С другой стороны, я думаю, что сам по себе он был человеком достаточно разумным, чтобы не идти на контакты с Думой. Конечно, более жёсткую позицию занимала Императрица. Она была непримирима. Когда читаешь переписку Государя и Государыни на английском языке, а они писали друг другу письма по-английски, то, честное слово, только то, что это английский язык, немножко смягчает выражения Императрицы. Она площадно кроет всех либеральных министров, Родзянко, Гучкова. Она их ненавидит так, как может ненавидеть женщина. И Государь находится под её влиянием. Неслучайно он подписывает письма к жене известной фразой в 1916 году: «Неизменно твой бедный, маленький, слабовольный муженёк». Конечно, в этом есть ирония. Но как говорится, в каждой шутке есть доля шутки. И за всем этим маячит абсолютно страшная фигура Распутина, человека, безусловно, демонического, не просто авантюриста. Он, кстати, не очень одержим деньгами. Он похотлив до женщин невероятно, это да. Но он одержим властью. Его главное желание – это желание властвовать, желание назначать министров… он назначает Митрополитов Московского и Петроградского. Он назначает одного за другим министров, премьер-министра Штюрмера, министра внутренних дел Протопопова. То есть он невероятный в этом смысле человек, и при этом он абсолютно безграмотная, страшная личность. Он пишет Государыне, потому что Государю он такое не решался писать, что «надо зимой, в ноябре 1916 года, немедленно начать наступление под Ригой». А если вы помните, Рига ещё контролируется Россией, но вокруг на левом берегу Двины уже находятся немецкие войска. «Надо немедленно начать наступление под Ригой, а то немцы там окопаются и закрепятся, и как потом их прогнать?» И Государыня пишет: «Надо послушаться нашего старца. Он не только наш молитвенник, он наш главный советчик». Понимаете? А речь идёт о военном вопросе. И наступление по совету старца начинается и, естественно, проваливается полностью. Люди думают, что Распутин находится в связи с немецким штабом, – глупости всё это. Он находится только в связи с Сатаной. Это ужасно. Это очень болезненная связка… Вы же помните, что в середине декабря 1916 года Распутин убит. И вот дальше происходит самое интересное. Распутин убит, а ничего не изменилось. И Василий Витальевич Шульгин очень характерно написал. «Раньше всё валили на него, а теперь поняли, что дело не в Распутине. Его убили, а ничего не меняется», – записывает он в дневнике. То есть это глубже, чем Распутин. Это не то чтоб он всем управлял, злой гений. Но он играет свою роль. Я бы сказал так. Если бы Дума и общество в лице Думы не стремились забрать власть у Государя на горной дороге войны, с одной стороны, и если бы Государь, с другой стороны, не стремился бы постоянно ограничивать общество, а пошёл бы с ним на действительно полноценное сотрудничество, тем самым рассеяв подозрения, то революции в России не было бы. Ошибка была с двух сторон. Любая революция – это ошибка обеих сторон. И тогда выигрывает третья…

Лекция 2. Накануне катастрофы

Когда мы говорим о событиях 1917 года, в наших словах присутствует несколько подходов, несколько взглядов. И я с ними сталкиваюсь всякий раз в комментариях к моим статьям, и постам в фейсбуке, и к лекциям, которые как-то касаются революционных событий. Одни говорят о том, что всё это было неизбежно. Что по тем или иным причинам старая Россия сгнила и однозначно должна была рухнуть. Война просто ускорила то, что должно было произойти в любом случае. Это позиция, которую разделяли большевики, считавшие, что обрушение было предрешено и историческая детерминированность событий – это абсолютная норма. То есть если что-то произошло – это должно было произойти. Тем более это оправдывало власть большевиков в глазах того же «красного историка» Михаила Николаевича Покровского. Если власть большевиков стала действительностью, то эта действительность обязательно обусловлена абсолютным законом бытия, если обусловлена абсолютным законом – то разумна. Если разумна – то единственно необходима. Так Гегель вместе с Марксом оправдывают 1917 год и то, что последовало за ним в России и в мире.

Другая точка зрения состоит в том, что Россия была цветущей, благополучной страной. И если что-то в ней было плохо, то как раз к 1917 году всё это было исправлено или успешно исправлялось, и Россия невероятно быстро двигалась к тому, чтобы стать ведущей державой Европы и даже мира. И подтверждают это целым рядом цифр, экономических выкладок. Это особо любят говорить люди правых взглядов, и любили говорить в эмиграции. И вроде бы цифры абсолютно правдивы. Только непонятно почему, если всё было так хорошо, всё произошло так плохо. И чтобы это объяснить, сторонники цветущего состояния России используют аргумент «злых сил»: масонов, евреев, большевиков, которые могут быть и особой силой, и теми же самыми масонами и евреями, как это делали в своё время проигравшие «бывшие» во времена Французской революции. Это зависит от вкуса и жизненной позиции того или иного интерпретатора, того или иного историка. Или если же люди не такие крайние, то они говорят о том, что, если бы не война, которая расшатала государственные устои России, революции бы не было. Непонятно только – если всё было так хорошо, почему расшатала? А скажем, в 1941–1945 годах, когда всё было плохо, – взяла и не расшатала.

Ну и наконец, третья точка зрения, которая является волюнтаристской точкой зрения, говорит о том, что те или иные силы уже внутри самой России, скажем Император, Дума (это зависит от вкуса людей), конечно, сложно говорить о народе как целом, но говорят и о нём (рабочие, крестьяне, интеллигенция – кто угодно; ещё Солженицын любил говорить, что интеллигенция предала Россию), что они приняли неправильное решение. Государь неправильно отрёкся, Дума неправильно требовала ответственного министерства. Союз земств и городов под предводительством зловредного Александра Ивановича Гучкова стремился отомстить за что-то, непонятно за что, Государю. У Гучкова между тем не было особых оснований обижаться на Государя, и он был не такой дурак, чтобы обижаться просто так. В общем, это идея неправильного склонения воли. Эта последняя точка зрения по большому счёту не столь абсурдна. Но в той форме, в которой её обычно преподносят, она, конечно, абсолютно неисторична и ничего не объясняет.

И вот, дорогие друзья, готовясь к этой лекции, я заново прорабатывал тот огромный материал, который, как вы понимаете, уже не первый раз, а как минимум десятый в своей жизни я прохожу от А до Я. И когда я работал над книгой «История России. XX век», и до того я думал об этом, и после этого. И пришёл к некоторым мыслям, не выводам, только мыслям, которыми я с вами поделюсь. Возможно, они не столь невероятны, не такие новые, но тем не менее это то единственное, что, господа, могу вам предложить.

Начнём с политической модели. Политическая модель России к началу Первой Мировой войны являла собой так называемую дуалистическую монархию, где Царь и законодательные палаты: Государственный Совет и Государственная Дума – были взаимно связаны, и никто из них не мог принять новый закон без согласия других сторон. И это была не агитационная ширма, это была не конституционная фикция, как сейчас. Вы знаете, активно пропагандируется идея гибридного государства, каковым многими считается и Россия, где, казалось бы, демократия, разделение властей, свобода, а на самом деле авторитарный режим. Но поскольку это всё-таки гибридное государство, авторитарный режим вынужден не прибегать к крайним формам, чтобы сохранить видимость своей демократичности. Вот ничего подобного не было в той России. Она была в действительности парламентским, демократическим государством. Демократическим, – конечно, неправильно сказано, я прошу прощения… Потому что Государь не был избран народом. Но Россия была страной с элементами демократии и, безусловно, гражданского либерализма. Я приведу пример. У вас всех есть в голове образ нынешней Думы, которая была избрана 18 сентября, и вы видите её поведение, как и предшествующей Думы 2011–2016 годов. А вот посмотрите на Думы последние, три-четыре Думы предреволюционной России. То есть это 1907–1912 и 1912–1917 годы. Правые: 65 – в четвёртой, 50 – в третьей. Националисты: 88 и 96. Центристы: только в четвёртой Думе – 32. Октябристы, главная земская пария: 98 – в четвёртой, 153 – в третьей. Прогрессисты, главная партия промышленного капитала: 48 и 28. Кадеты: 59 и 54. Мусульманские партии: 6 и 8. Польские: 15 и 18. Трудовики (крестьянская партия): 9; 13. Социал-демократы: 15 и 20. Эсеры игнорировали, бойкотировали выборы и в ту, и в другую Думу. Всю политическую палитру: от крайне левых (ленинцы, Малиновский) до крайне правых (Марков Второй или доктор Дубровин), и люди не скрывали своих взглядов. В Думе разворачивались невероятные баталии, споры. Были сложные сговоры партий по тому, как провести или провалить тот или иной правительственный законопроект, и иногда удавалось – проваливали, иногда не проваливали. Обратите внимание, например, как формулирует только избранная 4-я Дума 15 декабря 1912 года так называемую формулу перехода к очередным делам, после того как в Думе выступил премьер-министр Владимир Николаевич Коковцов. И после этого Дума придумывает формулу перехода к очередным делам, она всегда была важна в той Думе и определяла отношение Думы к Императорскому Правительству. И вот как она звучит в 1912 г.: «Государственная Дума приглашает правительство твёрдо и открыто вступить на путь осуществления начала манифеста 17 декабря 1905 года и водворения строгой законности». Вы можете себе представить сегодняшнюю Думу, вот так обращающуюся к правительству товарища Медведева? Нет, конечно. То есть это был абсолютно самостоятельный организм.

[4] Устами Буниных. Дневники. Т. 1. М.: Посев, 2005. С. 130.

[5] Р. Пайпс. Русская революция. М.: Захаров, 2005. Т. 1. С. 314.