История частной жизни. Том 4: от Великой французской революции до I Мировой войны: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

То немногое, что известно об интимных чувствах людей в последнее десятилетие XVIII века, показывает их большую озабоченность прежде всего ходом Революции, затем созиданием Империи. Так или иначе, все эти события затронули каждую семью: сыновья уходили на войну, священников изгоняли, церкви, до того как были заново освящены, превращались в общественные места, земли продавались с молотка, потом выкупались возвращающимися из эмиграции бывшими хозяевами, свадьбы не праздновались так, как раньше, и стал возможен развод. Влияние политики коснулось даже имен людей. В 1793–1794 годах детей называли Брут, Муций Сцевола, Перикл, Марат, Жеммап[14] и даже Челнок (Navette), Свекла (Betterave) или Жатва (Messidrice[15]). Чаще всего революционные имена получали мальчики, в особенности незаконнорожденные или подкидыши. Мода на революционные имена прошла быстро, но время от времени и в начале XIX века то тут, то там появлялись Прериали[16], Эпикуры–Демокриты или Марии–Свободы (Marie‑Liberté).

Озабоченность революционными событиями можно также проследить по некоторым письмам и автобиографиям, написанным малоизвестными людьми. В дневнике Менетра, парижского стекольщика, читаем о его жизни в эпоху Революции. В его речи встречаются «термидорианские» обороты: «Французы почувствовали запах крови… [Робеспьеровский Конвент был] сборищем разрушителей, мстительных людишек, желавших погубить одну партию и заменить ее другой». Рюо, хозяин книжной лавки в Париже, в письмах к брату в подробностях рассказывает о суете парижской политической жизни и практически полностью опускает все остальное. Однако оба они говорят о жизни своих семей (но не так подробно, как писала в «Мемуарах» мадам Ролан). Рюо прерывает переписку после смерти своего единственного сына, говоря в отчаянии: «Лихорадка или врач лишили нас самого дорогого, что было у нас в жизни. К чему теперь жить?» Менетра упоминает о раз воде и повторном браке своей дочери и выражает надежду, что она забудет «тяготы и горести, пережитые с первым ужасным мужем». В самый тяжелый для всех 1795 год он с гордостью сообщал: «Я жил очень хорошо. <…> Мы ни в чем не испытывали недостатка… очень хорошо ели».

Те же, чьи дела шли хуже, оставили меньше свидетельств о своей частной жизни. Уровень смертности был самым высоким в 1794,1804 и 1814 годах (но самая высокая смертность наблюдалась в 1847‑м). В кризисные годы количество самоубийств достигает максимума. Больше всего их было между VI и IX годами, а во времена Империи все рекорды по самоубийствам были побиты в 1812 году. При Наполеоне в Париже происходило в среднем сто пятьдесят самоубийств в год, чаще всего люди топились в Сене. Среди самоубийц преобладали мужчины — их было втрое больше, чем женщин: без сомнения, сказывается крайне отрицательное отношение к самоубийству со стороны католической церкви, которая традиционно оказывала более сильное влияние на женщин, нежели на мужчин. Так заканчивали свою жизнь не только бродяги и разные темные личности: среди самоубийц было немало сломленных жизненными невзгодами людей, потерявших надежду на хоть какой–то поворот к лучшему. После них мало что оставалось: изношенная одежда и свидетельства родственников, друзей и соседей, пришедших опознать тело. О сокровенных чувствах этих несчастных нам известно лишь то, что они были в глубоком отчаянии и не могли продолжать жить.

Маркиз де Сад и сексуальная революция

Говоря о частной жизни в эпоху Революции, мы вынуждены опираться на количественные данные социальной истории (количество разводов и самоубийств) и на прямые свидетельства некоторых представителей элиты, записавших свои «частные мысли». Нам мало что известно о том, что происходило в душах простых людей. О чем думали солдат в палатке, заключенный в камере, жена революционера, занятая приготовлением обеда, водонос, который мерил шагами улицы или страдал от бессонницы в своей постели? Мы даже не можем быть уверены, что эти мысли имели какое–то значение для людей, живших в революционный период. Однако есть такой феномен, как маркиз де Сад, и его ни в коем случае нельзя не упомянуть при написании истории частной жизни. В своих записках де Сад исследовал крайние проявления сексуальности, безусловно, важнейшего аспекта частной жизни; его исследования до сих пор во многом определяют человеческое сознание. Вряд ли появление наиболее значительных произведений маркиза де Сада в промежуток между 1785 и 1800 годами (а также нескольких других, предшествующих его смерти в 1814 году) было случайностью.

Ничто в юности Донасьена Альфонса Франсуа де Сада не предвещало того, что из–под его пера выйдут «Жюстина», «Философия в будуаре» и «Сто двадцать дней Содома». Юный де Сад учился в лицее Людовика Великого, после чего поступил в королевскую армию, как многие другие молодые представители знати, наследники дворянских титулов. В двадцать три года он женился и несколько месяцев спустя по письму с печатью попал в заточение в Венсенский замок за «возмутительный дебош», что положило начало длинной карьере либертина, прерываемой тюремными заключениями. Между 1778 и 1790 годами он проводит одиннадцать лет в Венсенском замке и в Бастилии и после 1801 года больше не выйдет на свободу (1803–1814 годы он проведет в психиатрической лечебнице в Шарантоне). Несмотря на благородное происхождение, маркиз де Сад выживет в революционном Париже, будет писать пьесы и даже служить чиновником в секции Пик[17], прежде чем на долгие месяцы попадет в ту же тюрьму, куда был заключен Лакло.

До 1789 года де Сад был отъявленным распутником–либертином; в революционные годы он стал еще более смелым автором: в течение десяти лет, последовавших за первой публикацией в 1791 году, трехсотстраничная «Жюстина» выдержит шесть изданий. В 1797 году появится «Новая Жюстина» — в романе будет восемьсот десять страниц; в романе «Жюльетта», увидевшем свет в том же году, более тысячи страниц. «Алина и Валькур» и «Философия в будуаре» будут опубликованы в 1795 году. За «Жюстину» началась газетная травля де Сада, а за «Новую Жюстину» и «Жюльетту» он будет приговорен к тюремному заключению и уже не выйдет на свободу. Количество изданий и долгая слава «Жюстины» свидетельствуют о том, что де Сад был весьма известен в годы Революции. «Лолотта и Фанфан» (1788), наиболее известный роман Дюкре–Дюминиля, экстравагантного автора сентиментальных романов, близкого к английской писательнице Анне Радклиф, тоже выдержал не менее десяти изданий, но Дюкре–Дюминиль был самым популярным автором своего времени. По оценкам, между 1790 и 1814 годами вышло в свет от четырех до пяти тысяч романов; интерес к ним подогревался появлением в Париже все новых читальных залов начиная с 1795 года, и творчество де Сада стало весьма заметным явлением.

Декларация прав Эроса

«Философские сказки» маркиза де Сада подрывали революционный идеал не тем, что отказывались от него, но тем, что доводили его логику до крайности, до самого отвратительного результата. Согласно Морису Бланшо, «он формулирует некую Декларацию эротических прав», в которых естество и разум обслуживают эгоизм, возведенный в абсолют. Во всем его творчестве прослеживается триумф порока и поражение добродетели. Сад заявляет: «Я в ее [природы] руках — лишь механизм, который она вертит как хочет». В новом мире всеобщего абсолютного равенства лишь сила, иногда грубая и жестокая, имеет значение. Происхождение, привилегии, сословные различия — все меркнет перед лицом революционного беззакония (в привычном значении слова «закон»). Свобода, равенство и даже братство в творчестве Сада прославлялись и одновременно с этим извращались. Свобода стала правом на поиск удовольствий с полнейшим презрением к закону, условностям, желаниям других (и эта свобода, безграничная для мужчин, как правило, оборачивалась рабством для их избранниц). Никто не имел права на удовольствия по рождению — все были равны, но выигрывали в борьбе за удовольствия наиболее безжалостные и эгоистичные (в первую очередь мужчины). Нет более шокирующего примера в революционное десятилетие, чем четверка друзей из «Ста двадцати дней Содома» или «Общество друзей преступлений» из «Жюльетты», чьи ритуалы пародируют тысячи различных «Обществ друзей Конституции», более известных под названием «якобинцы».

Частное пространство в романах де Сада занимает особое место. Оно необходимо для экстремальных и жестоких игр и почти всегда имеет вид тюрьмы. Как когда–то заметил Ролан Барт, «секрет де Сада — театрализация одиночества». Подвалы, крипты, подземные коридоры, гроты — любимые места Садовских героев. Самые подходящие места для секретов и тайн — замки, потому что они отрезаны от внешнего мира (общества). В романе «Сто двадцать дней Содома» дело происходит в замке Силлинг в Шварцвальде; место действия «Жюстины» — замок Сент–Мари–де–Буа. О внешнем виде замков говорится очень мало, а интерьеры описываются терминами, так или иначе связанными с заточением; эта мысль постоянно повторяется. В Силлинге «надо было замуровать все двери, через которые можно было проникнуть внутрь, и закрыться там, как в осажденной крепости. <…> Намерение было исполнено, все забаррикадировались так, что невозможно было определить, где когда–то находились двери, и устроились там внутри». Отрезанные от внешнего мира, заключенные в мире абсолютно частном, герои настаивали на четком выполнении приказа. Извращенность не есть синоним анархии — это последовательное уничтожение всех табу, упорядоченный слом всех границ, вплоть до совершения преступления, если того требует удовольствие.

Женщины, сексуальные рабыни

В этом сугубо частном пространстве объектами удовольствия и исполнителями приказов были, как правило, женщины: «Дрожите, угадывайте, слушайтесь, будьте предупредительными и… может быть, вы окажетесь не очень несчастными» («Сто двадцать дней Содома»). За небольшим исключением, женщины в произведениях де Сада не свободны и редко получают удовольствие. «Любое разделенное с другими наслаждение становится менее сильным». Обычная гетеросексуальная любовь — исключение; вагине предпочитаются другие отверстия. Женщины — это объекты мужской агрессии, не имеющие никакой физической идентичности. Жюльетта выглядит исключением из правил, но, чтобы выжить, она должна бесконечно воровать и убивать. Согласно некому токвилевскому искажению, равенство и братство мужчин льют воду на мельницу их деспотизма по отношению к женщинам. Многочисленные жертвы — аристократы, но человек нового садовского мира восстанавливает феодальную власть, спрятавшись в замке.

Не следует полагать, что отношение к женщинам в эпоху Революции было таким, как описывал де Сад; однако его творчество привлекает внимание к женщине как к персонажу частной жизни. В романах де Сада частная жизнь женщин, детей и юношей–это пытки и мучения во имя сексуального наслаждения мужчин. Возможно, перед нами типичное для де Сада пародирование якобинского взгляда на женщин? Революционеры свели роль женщины лишь к роли матери и сестры, полностью зависящих от супругов и братьев; де Сад делает из них профессиональных проституток или объекты сексуального рабства. В обоих этих случаях женщины не имеют никакой собственной идентичности — если только это не требуется мужчине; они представляются потенциальными разрушительницами, как если бы было слишком очевидно, что они никогда не согласятся по доброй воле на роли, которые им отводятся. Почему же якобинцы с таким жаром и, осмелимся сказать, с пеной у рта протестовали, когда женщины заявляли о своих правах на некие роли в публичной жизни? Откуда у де Сада такая страсть к закрытым замкам? «Чтобы отразить не очень вероятные внешние нападения и гораздо более сильное внутреннее сопротивление» («Сто двадцать дней Содома»).

Взгляд на женщину как на исключительно приватное существо очень популярен среди интеллектуалов конца XVIII века. Во всех дискуссиях, посвященных женщине, постоянно ссылаются на трактат Пьера Русселя[18] «О физической и моральной системе женщин» (1775, 2‑е изд. — 1783). Женщина в нем предстает как изнанка мужчины. Ее идентифицируют с точки зрения сексуальной, телесной, тогда как мужчину—с точки зрения ума и энергии. Матка рассматривается как главный орган, определяющий эмоциональную и моральную женскую сущность. Представлялось, что женская репродуктивная система чрезвычайно чувствительна и что эта чувствительность детерминировалась интеллектуальной слабостью. Женская мускулатура менее развита, женщины привязаны к дому. Сочетание физической и интеллектуальной слабости с высокой эмоциональностью идеально для воспитания детей. Таким образом, исключительно материнскую роль женщины в обществе определяет наличие матки. Мнения медиков и политиков по этому вопросу совпадали.

Во время Революции Руссель иногда публиковался в «идеологическом» журнале La Décade philosophique, был членом Академии моральных и политических наук. Кабанис[19], молодой коллега Русселя, разделял его взгляды на женщин. Мужчины биологически сильны, отважны и предприимчивы; женщины — существа слабые, робкие и пассивные. Несмотря на дружбу с мадам де Сталь и мадам де Кондорсе, Кабанис отрицал какие бы то ни было интеллектуальные и политические способности женщин; публичная карьера, с его точки зрения, разрушила бы семью, основу общества и естественного порядка. Последователь Кабаниса Жак–Луи Моро де ла Сарт, идеолог, как и его учитель, также сотрудничавший с «Философской декадой», в своем двухтомном исследовании «О женской природе» пытался создать новое научное направление — «моральную антропологию». Его идеи созвучны идеям Кабаниса: «Если верно утверждение, что самец является самцом лишь в определенные моменты, а самка — в течение всей жизни, то это можно отнести только за счет наличия матки; именно матка постоянно напоминает женщине о ее половой принадлежности и оказывает влияние на весь ее облик». Вследствие этого «женщины больше, чем мужчины, склонны верить в потустороннее и иметь видения; они гораздо более суеверны и их предрассудки более многочисленны; в значительной мере именно им обязана слава месмеризма». Поэтому неудивительно, что женщины были так подвержены влиянию непокорных священников и подвергались самым ужасным формам сексуального рабства.

Уже давно замечено, что именно в XIX веке женщины оказались вытесненными в сферу частной жизни как никогда раньше. Эта тенденция началась в конце XVIII века (еще до Революции). Но именно Революция дала импульс эволюции отношений между полами и концепции семейной жизни. Женщины ассоциировались с частным пространством не только потому, что индустриализация позволила женщинам из буржуазных кругов ограничиться только частной сферой жизни, но и потому, что Революция наглядно продемонстрировала возможные результаты смены «естественного порядка» и опасность для мужчин, которую они несут.

Женщина стала символом хрупкости, которую следовало защищать от внешнего мира; женщина стала символом приватности. Женщины оказывались запертыми в замкнутом пространстве частной жизни из–за своей физической слабости, да и сама частная жизнь стала весьма хрупкой перед натиском политики и изменений в общественной жизни в ходе революционных событий.

Если государство могло вмешиваться в семейную жизнь и менять время суток и календарь, выбирать имена для детей и приказывать, как одеваться, частная жизнь как таковая могла исчезнуть. Наиболее интимная, скрытая сторона человеческой жизни подвергалась невероятному давлению: это и секуляризация брака, и ограничение религиозных отправлений, и массовая мобилизация; естественный порядок жизни становился крайне нестабильным. Женщины могли теперь носить мужскую одежду и сражаться на войне, могли требовать развода, если считали себя «несчастливыми». Отмена какого бы то ни было почтения к королям, королевам, знати и богачам могла поставить под вопрос почтительное отношение жены к мужу, детей — к отцу.

Сами революционеры почувствовали необходимость обозначить границы частного и публичного: женщинам отводилась роль в частной жизни, мужчинам — в публичной. Начиная с 1794 года, в 1803‑м, в 1816‑м и далее на протяжении всего XIX века демаркационная линия между публичным и частным, мужчиной и женщиной, политикой и семьей лишь укреплялась. Даже самые пламенные революционеры не выдержали давления, возникшего из–за вторжения публичного мира в мир приватный, и задолго до Термидора постепенно стали умерять свой пыл в этом вопросе. Но отголоски произведенного ими шока звучали вплоть до 1970‑х годов, когда французское семейное законодательство вспомнило о некоторых принципах 1792 года: закон о разводе от и июля 1975 года сделал эту процедуру такой же легкой, какой она была согласно закону от 1792 года; закон от 4 июня 1970 года освободил пару от пережитков главенствующей роли мужчины в семье, как это было в первые годы Революции, а закон от 3 января 1972 года обеспечил незаконнорожденным детям права, которые они уже получили на II году Революции. Чем можно лучше измерить современность революционных принципов и долговременные результаты (плохие и хорошие) наследия Революции?

SWEET HOME [20]

Кэтрин Холл

1820 год был в Англии годом королевы Каролины. Каролина Брауншвейгская, «оскорбленная королева Англии», была супругой принца–регента Георга, сына короля Георга III. Это не был «брак по любви», какая бы то ни было страсть отсутствовала. Практически сразу после свадьбы супруги разъехались; у них была единственная дочь — принцесса Шарлотта. Георг наслаждался жизнью, занимался политическими интригами. Он находил «немецкие» манеры жены вульгарными, ее любовь к сплетням и пустой болтовне — невыносимой, и мечтал отделаться от супруги. Столкнувшись с неприкрытой враждебностью мужа, оставившего у себя их дочь, Каролина покинула Англию и вела на континенте жизнь скитающейся принцессы.

Каролина, «оскорбленная королева»

В 1820 году Георг III скончался, и регент, выполнявший обязанности отца, впавшего в слабоумие на фоне таинственного психического заболевания, принял бразды правления. Но будет ли Каролина признана королевой? Новый король был решительно настроен воспрепятствовать этому и настоял, чтобы ее имя было исключено из литургии. Взбешенная подобным отношением к своему, как она считала, законному праву, Каролина отправилась в Англию и прибыла туда в разгар бурной полемики, чем очень обрадовала радикально настроенных врагов короля, довольных представившимся случаем атаковать его. Министры посоветовали королю поторговаться, но компромисса достичь не удалось, тогда настроенный на развод король прибегнул к специальной процедуре в палате лордов.

Весь 1820 год бракоразводный процесс королевской четы занимал умы англичан. С газетных полос не сходили малоприличные подробности происходившего во дворце, лорды выслушивали свидетельства о скандальных связях хозяйки со слугами и браке без любви.

Однако общественное мнение встало на сторону королевы, а не короля. Королева выступала в роли несчастной жертвы аристократических браков. Отцы, супруги и братья были призваны на ее защиту, как рыцари, сражались они во имя «домашней добродетели», самой главной ценности английской цивилизации. В защиту Каролины проводились настоящие демонстрации — например, жестянщики и медники устроили в ее честь рыцарский парад.

Однако Каролина не смогла как следует сыграть отведенную ей роль незапятнанной героини. Миф о ней быстро развеялся. После того как король проиграл бракоразводный процесс, Каролина вынуждена была забыть свою мечту о коронации. Король был коронован единолично, но за свой публичный триумф он заплатил сдачей позиций у себя дома.

Это дело демонстрирует появление нового взгляда на семейную жизнь. Джон Булль[21], этот символ английской чести и мужественности, писал в своей «Оде Георгу IV и его супруге Каролине»:

«Народ» требовал, чтобы король выполнял свои обязательства перед семьей и относился к гражданам страны с отеческой заботой. Быть настоящим королем означало также быть образцовым супругом и отцом. Невозможно обеспечить спокойствие нации, если в собственном доме у короля не царит безмятежность. Добропорядочность в семейной жизни — главная ценность английского менталитета, и народ не мог любить короля–отца, если добродетель в его семье не торжествовала.

История «оскорбленной королевы» сказалась на стиле поведения английских монархов. Наследник Георга IV Вильгельм IV и его супруга Аделаида были идеальной парой. Виктория, этот «английский розовый бутон», была образцовой женой и матерью. По словам некоего проповедника, произнесенным в 1849 году, «трон нашей честной и простой королевы возвышается посреди счастливых домов ее преданного народа. Она имеет право на наше доверие и на нашу привязанность прежде всего за свою семейную добродетель. Она королева — настоящая королева, — но она также и настоящая мать и супруга…»

[14] Жеммап — деревушка в современной бельгийской провинции Эно, близ которой в ноябре 1792 года французские войска одержали победу над австрийцами.

[15] Мессидор — десятый месяц революционного календаря (19 июня — 18 июля). Взятие Бастилии, ознаменовавшее начало Великой французской революции, произошло 14 июля. Советским аналогом имени Мессидриса можно назвать имя Октябрина.

[16] Прериаль — девятый месяц революционного календаря.

[17] В годы революционного режима Париж был разделен на секции–это была новая модель городского управления. Маркиз де Сад жил недалеко от Вандомской площади. Секция получила название «Пик» (section des Piques).

[18] Пьер Руссель (1742–1802) — французский врач и физиолог.

[19] Пьер Жан Жорж Кабанис (1757–1808) — французский врач, философ–материалист.

[20] Милый дом (англ.).

[21] Джон Булль — традиционное прозвище англичанина, здесь — псевдоним, под которым укрылся автор процитированной оды. — Примеч. ред.