Воздух был наполнен трескучим звоном железа, встречающего броню; гул тысяч истошно кричавших слился в единый неистовый ор. Беспредельный, сводящий с ума...
Половцы и татары достигли роковой черты. Послышался гром сшибки: треск, хруст, лязг... На мгновение всё смешалось в железнокровавом фарше, а затем прокрутилось, лопнуло, как гнойник, и хлынуло потоком вглубь половецких скопищ.
В считаные минуты атака тяжёлой монгольской конницы истоптала и изрубила в капусту авангард Яруна. Остальные, что остались вживе, проклиная небо, обратились в бегство.
— О, горе! Горе! Наш род прерван! Боги отвернулись от нас!!
...Мстислав с отчаяньем наблюдал, как из красного бурана, взвихрявшего свои смертоносные кольца, навстречу ему и волынцам вылетали окровавленные клочья половецких войск. Невозможно было удержать на месте потерявших рассудок людей, сгорстить разрозненные толпы, собрать оставшихся у заградительных рубежей. Решительно ничего нельзя было изменить.
— Бросайте посты! Спасайтесь, кто может! — кричал Ярун. — Погибла древняя слава кипчаков!
Обезумевший конь со своим седоком снова канул в рычащем месиве уносившихся к Днепру половцев. В страшной панике они смяли правое крыло отходивших к повозкам ростовцев и беспорядочной стаей воронья помчались прочь.
ГЛАВА 24
— Псы! Трусливые псы-ы!! Будьте вы трижды прокляты!
Галицкий князь бросал кипевшие презрением и ненавистью взгляды на последние ошметья разлетавшихся кто куда половцев. Озираясь на оставшихся с ним волынцев, он осознал: судьба жестоко обвела его вокруг пальца. Но в обмане сём гнездились не только коварство и хитрость врага, не только трусость предавших его половцев и надменное равнодушие собратьев-князей; в обмане этом был повинен и он сам — не сумевший дать укорот своей гордыне, не сумевший вовремя прислушаться к справедливым словам друзей и голосу разума... «Ты сам дозволил одурачить себя и поддеть! Сам усыпил бойцовское чутьё, столько раз выручавшее тебя... отводившее от “волчьих ям” и “медвежьих рогатин!” Господи! Я потерял рассудок, на моей душе грех!.. Я завёл в западню братьев моих! Я их убийца!» От непомерного напряжения лицо князя передёрнула судорога. Ему хотелось сорвать с головы золотой шлем, который словно жёг калёным железом, и швырнуть его наземь...
В следующий миг в клубах пыли подскакал князь Данила со свитой, осадил коня с такой силой, что подогнулись задние ноги. Гаркнул взахлёб:
— Оборона прорвана! Ярун бежал!
— Знаю! — лютея глазами, отрезат Удалой.
— Татары, как пить дать, зайдут нам в тыл! Здесь смерть — надо спасаться!
— Поздно отступать! — Мстислав вдруг захохотал, хлопая по холке жеребца зятя. И так же вдруг оборвал смех, по-волчьи щёлкнув зубами: — Панцирникам занять оборону! И, сдерживая нехристя, перекатом, пе-ре-ка-том... отходить к обозу! Ясноок! — Князь выхватил из толпы окружавших лицо оруженосца. — Всё постиг? Тогда — фыр-р! Жги! Оповещай воевод!
Ясноок сорвал с места коня, а Мстислав добил начатое:
— Татарва ждёт от нас бегства. А то не жирно? Жахнем им в лоб! По рогам!! Возьмём гадовье за хиршу![267] Отобьём переды, и к своим! К повозкам, там ростовцы, там галичане мои с Булавой. Там... наша смерть, зять Данила! А здесь погодь! Нуть, каково? — Удалой прищурил глаз, словно прицеливаясь, и прочеканил с вызревшей ярью: — Мне б токмо до головы их, Кощея, добраться.
— Верно, брат, ежли тотчас не отступить пешцам, кончаем дружину в чистом поле. А с атакой... хоть и рисково, ан любо.
— Так какого беса ждём? — Мстислав с шипящим свистом вырвал из ножен меч. — В бой!
— В бой! — Глаза волынцев вспыхнули гневом.
— Лучники-и! Прикройте нас! — рявкнул воевода Стрелец. — Дружина-а, сомкнуть ряды!
Сверкающий ливень мечей вспыхнул на слепом бельме солнца, и тут же раздался истошный крик стремянного Митьки Бурьяна:
— Татары-ы! Вон оне!!
— Не ори, дурак! Рожать, что ль, собрался? Чай, зрячие, не глухие! — зыкнул на него Удалой, мгновенье прислушивался к нарастающему грохоту татарских коней и вдруг стально гаркнул: — Да воскреснет Бог! За мно-ой!
...Тяжко охнула твердь, распятая под множеством копыт. Тысяча латников-волынцев с развевающимися, туго хлопающими на ветру знамёнами ринулась в атаку. Рассыпались лавой, держа строй.
— Вперёд, Русь! Кр-руши их в дыхало, мать!..
Первые три сотни взвыли раскатистым, колеблющимся криком... Крик перенесло к четвёртой и пятой сотням:
— Смелее, братья-а-а! P-ради наших любых!!
— Сметайте всё на своём пути-и! — оглушали рёвом шестая... и десятая сотни.
— За Веру! За Христа-а!!
[267] Загривок (разг.).