На деле то, что издали виделось «рваньём» и «вретищем»... были тела — изрубленные мечами и секирами, дырявленные стрелами и копьями. Безмолвные и разбросанные, они лежали и в одиночку, и по трое, и десятками, и сотнями. С некоторых ещё даве половцами были содраны приглянувшиеся доспехи, кольчуги, тулупы и сапоги.
...Вот и сейчас хан Ярун, забыв об опасности, дал волю своим хищникам. Всадники с ликующим гиком и воем рассыпались, как горох по полю, подбирая кто оброненный лук с колчаном, кто меч, щит или монгольское копьё.
— Тьфу, падальщики!.. — сорвалось с губ Мстислава.
— Ха, однакось зело борзо мы покосили вчерась эту нечисть! Не одна тыш-ша тут... Гарный урожай снял нехристь. — Воевода Булава злорадно щупал глазами по «мёртвой» косе; его заветренное лицо кроила кривая улыбка. После увиденного до чистой победы над ворогом, казалось, оставалось всего ничего... Лихорадочное ожидание удачи передалось и другим; оно окатывало с ног до головы горячим бесовским весельем, кружило голову до тошноты...
— Эва! Татарва бежала от нас, как зайцы от кречетов! — взорвались запалённые голоса и сорванный, звенящий нервами хохот.
— Догоним!
— Раздавим гнид!! — гремели щитами подошедшие чуть погодя волынцы.
— Долго ль ишо пылити нам по сей жарище за смертью?
— Скорее б в мечи! Да к Днепру!..
...Однако самого Мстислава Мстиславича эта картина весельем не забавляла. Недаром князь имел ражий опыт — всю жизнь, с юных лет, провёл он в ратных скитаниях и делах, сражаясь за кого угодно и с кем угодно, только б слава была да пожива!
Нет, он не обрадовался покинутому стану. Их было уже довольно. Не стан — сам враг должен был оказаться в его руках. Не по душе пришёлся и настрой дружины. Уж кому другому, а ему было лично знакомо это шальное, злосчастливое чувство, являвшееся на войне предвестием бед и напастей. Оно, как сладкий хмель, дурманило голову, бросая в ту блаженную слепоту, за оной, точно гром из тучи, таились удары судьбы и роковые потери.
Князь поднял руку, останавливая движение. Его свита первой углядела, как из-за дальних солончаков появилась едва приметная группа лазутчиков-половцев; захлёстывая коней, они вклинились в скопища хана Яруна, где растворились, как ложка сахара в кипятке.
— Все в строй! Приготовиться к бою! — Мстислав осенился крестным знамением.
— К бою!! К бою!., ою!.. ою-у!.. — гремящим эхом полетело по пыльным железным цепям.
Всем не терпелось в последний раз схватиться с ненавистным врагом, взять «на мечи и копья» обескровленных, как думало большинство, иссякших духом и силой язычников. В висках дружин стучали слова князя: «Пусть чёрные силы выходят на бой! И да свершится над нами всеми справедливый Суд!»
...Покуда ждали вести от половцев, державших правое крыло рати, князь Мстислав в последний раз с надеждой глянул в родимую сторону. Не видать ли выручки — русских дружин? Не затрепещет ли Верой и Надеждой на ветру в Дикой Степи, среди копий подмоги, его святой оберег — хоругвь Ярое Око?!
Но нема и пустынна была степь. Лишь в версте от них угрюмо стояли под суровеющим солнцем сбитые в осадный круг ратные повозки, где дневала сотня бойцов старшины Крутояра.
...Хлипко и сиротливо струился над княжьим шатром небесный вымпел с золотым ликом — точно Русь прощалась со своими сынами.
Мстислава Удатного схватила тоска. Горечь предательства, вероломства сдавила сердце. Жаждал ось что-то выкрикнуть, от чего-то освободиться. Он понимал, что его гнетёт, но пытался заставить себя думать об ином. Думать, что вот он — его немеркнущий миг славы, коий переживёт многих и отольётся золотой кириллицей в памяти людской. Тут, на отводе, на хмурых берегах Калки, вдали от православных крестов, будет пролита русская нержавеющая кровь... Здесь, на ковыльном просторе, быть может, и он встретит смерть свою... Но будет сие не напрасно! И станут помнить о них, сложивших головы в сей сече: и лютые враги, и стёртые временем гнёзда конских копыт, и бурые воды Калки, и эти седые курганы, которым суждено будет беречь в веках зарытую ратную доблесть Святой Руси!
ГЛАВА 23
…Истекла минута ожидания. От воеводы Яруна примчался гонец, выкрикнул, скаля белые зубы:
— Татары! Много татар!
Следом прискакал посыльный от зятя Мстислава, князя Данилы Романовича.
— На дальних холмах видны разъезды татаров! Завидев нас, оне показывают хвосты своих лошадей... Волынцы ждут твоего приказа, защита Мстислав. Половцы рвутся в бой! Боюсь, не сдержутся, коршуны!
— Ти-и-хо-о! Всем стояти на месте! Ждать моего сигнала! — зычно распорядился князь и, повернувшись к воеводе, задиристо подмигнул: — Нуть, тряхнём стариной, друже! Прокатимся зараз к тугарским холмам?
— Окстись, Мстислав! Мало тебе гонцов?
— Брось, не рычи, попона ты конская! Ажли дело осточертело? — сбивая за спину круглый щит, зло рассмеялся Удалой. — То ли нас судьба не кидала в разные дали? Врёшь, все мы видали... Пош-шёл!
Белый скакун, то и дело сдерживаемый сильной рукой, сорвался с места, кидая из-под копыт ошметья земли.
...У излучины Калки, где река выходила из-за холмов и широко разливалась, они дали послабку коням, позволив слегка испить воды.
Как на духу: ни князь, ни воевода не ожидали какой-либо ловушки, а уж тем паче роковой западни. Эх, кабы знати им наперёд о норове да приёмах неведомого ворога, иметь понятие о способах заманивания летучими отрядами противника в западню!.. Не приняли бы тогда русские князья сие отступление за бегство. Не гнались бы они за неуловимыми тенями татарских коней восемь дён кряду... Но не ведала, не слышала доселе о злых татарах Русь, считавшая нападение врасплох бесчестным, привыкшая «идти на вы» и драться лоб в лоб, с открытым забралом. Русичи и монголы в своих взглядах на войну, как чужеродные птицы, садились на разные ветви; как два берега одной реки, были разными, непохожими друг на друга.