Рдяно занималась талая заря за Днепром. Только две дружины: киевская и смоленская (среди прочих, растянувшихся по степи) шли плотно, видя друг друга, держа чёткий строй и порядок.
На ночь, какая б ни была благодать и тишь, под присмотром старшин городились оборонительные круги из боевых повозок и высылались «разведы»: два-три разъезда лёгкой, не обременённой тяжёлой броней и поклажей конницы рыскали наперёд дружин, проглядывали фланги, прощупывали фронт[269].
Это были полки киевского великого князя Мстислава Романовича, при двух воеводах — Белогриве и Варлааме Крысе, коий шёл во главе смоленцев. Дружины эти продвигались маршем в особицу, отдельно от других; половина была из пешцев, другая гребла пыль на тяжёлых конях-ратаях. Зной и духота томили войско, снижали боевой дух. Конные полки, устав от напраслины хода, нет-нет да и придерживали своих гривастых «тягачей»; высылали скорых на стремя молодцов хомутать брошенный татарами половецкий скот. Бродивший без надзора по степи, отъевшийся на весенних травах, он был лакомой дармовой добычей. Отдав молитвенный долг небесам, дружинники рьяно брались за дело: варили из огромных шматов убоины в медных котлах гарные, в алтынную звезду мясные похлёбки, после которых едоки спали врастяжку на овчинах до самого утра, и богатырский храп их далеко разносился окрест, пугая стаи шакалов и волков, следующих за отрядами, как траурные тени.
...Шёл восьмой день пути. Пять из них дружины Мстислава Романовича, подобно своенравному, бурливому потоку, оторвавшемуся от полноводной стальной реки, упорно пробивались на восток.
Днепр давно остался позади, как остались позади отряды курян, трубачёвцев, черниговцев, путивлян... как остались позади те, кто скончался от ран и солнечного перегрева в железной броне; кто наскоро был предан земле под скупой барабанный бой и скороговорку полкового попа.
...Широкий след, оставленный галицко-волынскими и ростовскими ратями, тянулся между лощин, пересекая долины и взгорья. Стоял зной. Не зной, а настоящее адово пекло. Небо и земля дышали испепеляющим жаром. Всё притихло и студенисто колыхалось в плавящемся воздухе, забилось в гнёзда и глубокие норы; ни щебета птиц, ни вечной металлической трескотни кузнечиков. Огненное светило было столь велико, космато и пугающе низко, что казалось — вот-вот вспыхнет земля, возьмутся огнём травы и твердь превратится в золу и пепел. Дорогу сотрясал разнобойный топот ног, изнуряющий скрип боевых повозок, дробящих жерновами колёс гальку, слышались хриплые крики старшин и тысячегрудое надорванное, будто простреленное дыхание измученных пешцев. Дружины взбивали тучи бурой пыли, в которой задыхались и кони, и люди. Некоторые отряды сходили с дороги в степь; шли целиной, но и там потрескавшаяся земля крошилась и рассыпалась под сапогами, и пыль чёрно-красным перцем нависала над сизыми рощами длинных копий.
Мстислав Романович прикрыл верхнюю половину лица щелястым нависом забрала; в доспехах было жарко, как в бане; нещадно чесалась спина. Князь отхлебнул из круглой кожаной фляжки: студёная родниковая вода превратилась в гадкое тёплое пойло. Он раздражённо откинул забрало: глаза ослепил белоогненный блеск солнца на каждой кирасе, кольчуге, на каждом острие копья, на клёпке щита, рукояти меча, ремённой бляхе...
Князь молчал, хмуро глядя на это тяжёлое и большое движение людей, перетянутых ратным поясом Святой Руси. «Каковы их имена? Чьих будут? Зачем мы тут, за Днепром?.. Зачем упрямо прём сквозь жару и пыль на восток, объевшись страданиями и гнетом дурных предчувствий? — И, схаркивая слюну с песком, сам же ответил: — Мы пришли сюда не умирать, а победить».
Продолжая ход, он посмотрел с высоты седла на лица пешцев; бронзово-медные от зноя, они не могли скрыть исступлённой усталой бледности. Поголовное большинство шло в мокрых от пота белых исподних рубахах, неся за спиной панцирный скарб.
Старый Мстислав вытащил из седельной сумы мятый рушник, вытер мокрое лицо; снял раскалённый шлем, стянул кольчужный башлык — отдал оруженосцу. Суховей заплетал ленты пыли в длинные пряди волос князя, ворошил серебрённую чернь бороды и, казалось, стелил под копыта коня горячее небо.
...Ох, как не хотелось киевскому владыке неволить сердце, бередить душу мыслями о родиче своём Мстиславе Галицком... Да куда от сей напасти денешься?
Беда не разминулась с Мстиславом Романовичем, не помиловала. Буча со строптивыми князьями у Хортицы окончательно надрубила ствол их единства. А ссора с двоюродным братом-тёзкой накануне перехода через Днепр ранила калёной стрелой в самое сердце.
Не думал, не гадал он, что за всю свою добродетель во славу Киева — матери городов Земли Русской — узрит он под старость лет позор, услышит ядовитую клевету и умоется болью душевною.
Вот и сейчас его съедала душевная хворь; сердце грызла обида, глухое отчаянье стягивало горло до слёз.
«Святая Троица... за что ж Твоя кара Небесная?.. Вся жизнь, яко день один, в заботах и труда праведных во благо, и... — в сузившихся прорезях глаз затлели малиновые светлячки, — нет боле величия Киева! Была да вышла вся честь... Канул в геенну огненную[270] священный страх и трепет пред словом киевского Стола! Да вот только за какие грехи?! Эх, нелёгкая...» — Старый Мстислав сгорстил бороду; он дышал отрывисто и жадно, точно уже видел сгустившиеся вокруг него чёрные тучи.
Резало по-живому и хлёсткое прощальное слово Мстислава Удатного: «Время нюней и соплей кончилось! Вот оно всё где-е!.. Сыт я вашим дерьмом по горло! Надо тебе, пресветлый, ройся сам в нём, як кочет. А я пришёл в Дико Поле славу стяжать да за Русь с мечом постоять!»
«...Н-да, вот оно как случилось... Слово не воробей, вылетело — не поймаешь». Мысли сбились в тёмный ворох и куда-то пропали. Киевский князь бессознательно перебирал в перстах украшенный сердоликами, яшмой и ониксами[271] золочёный повод и смотрел в угрюмую даль степи, по которой суховей гнал прыгающие по солончаковым застругам и песчаным наносам полупрозрачные шары перекати-поля[272].
...С подлинным раскладом вещей князь в спор не лез: себе дороже, там сам чёрт ногу сломит; и без того понятно: у братца Удатного отношения с другими южнорусскими князьями были, как у ежа с гадюкой. Кое с кем он имел кровные счёты, кое-кого ненавидел — привыкших с младых ногтей на чужом горбу в рай въезжать, других не замечал вовсе... Словом, те, кого Удалой уважал и привечал своей милостью, — те были с ним... Да вот только сил этих было невелико число.
«Верно и то: норов у братца моего не приведи Господь, — думал киевский князь. — Что ж, и солнце не без пятен... Лют, жесток, скор на расправу?.. Ну так на то и князь, конь на четырёх ногах — и тог спотыкается... Зато, хрен на редьку!.. Ни в жисть не ударялся он в гадкое низкопоклонство ни Западу, ни Востоку, ни Югу, ни Северу: грех для русича смертный! Да и прицелы у него были ого-го!.. Всегда дальние, ежли не сказать — великие! Объединить родством да женитьбами Ростиславичей — всю Русь в единый кулак, на радость Отечеству, на зависть врагу. Ох, высоко в сих мечтах-помыслах взлетаешь ты, брат... Вот и нонче залетел ты на переды, невесть куда... А то не помнишь притчу про гордого кречета?.. Тоже, глупец, жаждал выше иных птиц подняться к красну солнышку... Вот и разбился в кровь за гордыню свою, спалив крылья. Кабы вызволять тебя не пришлось!..»
Мстислава Романовича невольно передёрнуло от этой худой мысли. Тёмные думы громоздились хмурыми тучами, прогоняя полуденный зной, вызывая молитву.
«Пресвятая Богородица, спаси и помилуй, облегчи удел наш... Защити раба божьего Мстислава князя Галицкого и его дружину от лиха... Одень его каменной одёжей от востока до западу, от земли до небес...»
Но странное дело! Думая и молясь о брате младшем, старший, один чёрт, думал и молился с какой-то подспудной внутренней корчью, неприязнью и ревностью. Синеокий, прямоносый, с львиной гривой волос, дерзкий, удачливый, неистощимый на военные хитрости, бесстрашный и неуязвимый Мстислав тихо бесил Мстислава Старого, изводил самим фактом своего присутствия в его жизни и судьбе. Угнездившись в Галиче, молодой, с женой-половчанкой, заручившись богатством, влиянием и силой грозного тестя, Мстислав Удалой стал неугоден всем сразу; он мешал другим князьям чувствовать себя вождями, героями, быть «на коне».
Нет, киевский князь воздушных замков не воздвигал: союз с Удалым был «до сроку», вынужденный, продиктованный всеобщей угрозой из Дикой Степи; словом, так звёзды сложились... «Быти ему лишь до той поры, покуда русские полки не опрокинут лютого ворога и не отбросят его от границ Руси. И вот тогда смотри в оба, брат! И на охоте, и на пирах, и на постое... Прежде чем пить из кубка весело вино, дай его наперёд отведать “дорогим” гостям...»
Но, как бы ни затягивался скользкий узел интриг, как бы ни разливался яд клеветы в княжеских шатрах, как бы ни были остры «ножи» родственных противоречий... в сей роковой для всех час, затерявшись в пустынных дебрях Дикой Степи... сердце-вещун не давало покоя Старому Мстиславу; родственная кровь требовала ускорить марш дружин и срочно идти на выручку младшего брата.
— Нет, Господи, каюсь!.. — Киевский князь, точно испугавшись своей чёрной мысли, осенился широким крестом. — Я не возьму греха на душу... не допущу смертельной ошибки!
...Солнце сползло в обеды, когда от Варлаама Крысы примчался гонец.
— Дывись, княже! — Порученец указал плетью на север, где небо курилось пылью.
«Тьфу, в домовину их мать... бесово семя! Должно быть, опять се какой летучий отряд “саранчи”... Сунутся с визгом, осыплют стрелами, и ну за угор...» — подумал Мстислав, но тут же свёл брови, глядючи на смоленца:
— А что ж Крыса... на сей счёт?
— Гадает, что это хан Котян со своёной ордой валит. Пора бы уж и ему о двуконь нагнати нас.
[269] Здесь: передняя, обращённая к противнику сторона боевого расположения войск или отдельной войсковой единицы.
[270] По религиозным представлениям христианства, место вечных мучений (преимущественно огнём) душ умерших грешников; ад (греч.).
[271] Названия полудрагоценных камней.
[272] Название нескольких степных и пустынных травянистых или полукустарниковых растений, после созревания отрывающихся от корня и перекатываемых ветром.