— Нехристи!
Этот накалённый напряжением ожидания возглас застрял в ушах, вернув всех к действительности.
Сначала стал виден тусклый проблеск щитов, как многорядный железный частокол зубов в чёрной смоли густой бороды... Потом засверкали острыми блёснами несметные наконечники пик...
«Монголы выезжали сомкнутыми цепями, странно безмолвные, с завёрнутыми до плеча правыми рукавами, с поднятыми изогнутыми клинками. И что-то зловещее, жуткое было в сём молчаливом, фатальном движении тесных колонн всадников, когда передовые полчища, без единого крика, приближались куцей рысью к берегам Калки»[264].
В онемевшей в столбняке степи слышалось лишь храпкое фырканье коней, дробный топот и калёный звяк оружия, нарушавший грозную тишь монгольского войска. Скованные единой цепью и единой волей, как сжатые челюсти матерого хищника, вышедшего на звериную тропу за мясом и кровью, татары подошли к широкой излучине реки и придержали коней в трёх полётах стрелы от русского войска.
...Булава облизал пересохшие губы, потряс головой; вместе с другими наложил крест: теперь, кроме угрюмо-тягучего хорала этого великого движения, ничего не было слышно. С юго-востока на север оно протянулось на несколько вёрст всепожирающей лавой.
— Спаси Господи! Царица Небесная... — Он крепче сдавил витую рукоять двуручного меча, лежавшего поперёк седла, и прикинул: «Сему шуму вот-вот суждено обратиться в безумный грай и хаос, коий оглушит и потрясёт Дикую Степь до основания. Язвить вас в душу! Где остальные князья?.. Оно, погань татарская... расползается по всей земле, яко проказа чёрная!»
Околдованный невиданным зрелищем, он ещё продолжал, как и остальные, некое время лихорадочно трудить глаза; на его нервно подергивающейся щеке блестели слюдяные стёжки пота...
На раскалённую зноем стальную перчатку галицкого князя, колеблемая и сносимая порывами воздуха, опустилась стрекоза. Приникла, замерла изумрудной стрелкой, насторожив сетчатую слюду крылышек.
«Глупая, но счастливая... — краем глаза приметив её, с отчуждённой пустотой поймал себя на мысли Мстислав. — Вольная попрыгунья... Давай, лети, щеголиха, из этого ада...»
...Между тем весь монументальный курган, на котором отзвенел поединок, теперь, как горб броненосца, тоже был покрыт железным панцирем из щитов и шлемов.
Сердце князя пронзила горючая игла: «Господи, не оставь!.. Где ж ты, берег Света и Добра?»
— К бою-у! Сигнал к атаке! Встретим их!!
Призывно и борзо взревели турьи рога. Затрубили медные трубы русских дружин; камнепадом в горах загрохотали литавры. Гонцы от Мстислава ветром донесли половцам княжий приказ: «Тебе, воевода бесстрашный, Ярун-хан, доверена честь быти первым на путях у поганых! Да будут остры твои мечи! Да утонет в своей крови враг наш!»
...С безумным рёвом бросились половецкие скопища на татар. Дикий гвалт заглушил крики команд. Стаи стрел засвистали в воздухе.
В ответ у излучины реки задребезжали пронзительные сигналы монгольских свистков; утробно зареготали трубы. И вдруг... железная гора лязгнула сталью, в небо впился боевой клич и задрожала земля. Словно гигантская металлическая волна, качнулась тяжёлая конница и покатилась бешеным галопом, затапливая всё пространство вокруг.
Расстояние стремительно сокращалось. Новые тучи стрел иссекли воздух. Половцы, оскаливая зубы, взмахивали кривыми мечами и саблями, кричали хрипло, с яростью; вертелись в сёдлах, целясь из луков.
— Кху-у! Кху-у-у-у! — Монгольская тяжёлая конница: всадники в броне с головы до ног, в хвостатых «пламенеющих» шлемах ощетинились длинными копьями.
...Окружённый плотным кольцом телохранителей, к Булаве подскакал Мстислав:
— Вот что, друже, чую, не сдержати нам эту страсть! Только зараз своих положим. Забирай ростовцев и галичан! Отходите к повозкам. Там будешь держать оборону! Вся надёжа на тебя, Степан!
— А ты, защита?! — Взгляд воеводы непримиримо скользнул по Мстиславу.
— Я прикрою вас... с зятем своим, Данилой Романычем. Волынцы дюже гарны! Не подведут!
Булава, как цепной пёс, встретил услышанное нетерпящим рыком:
— Одурел вконец?! И себя, и нас погубишь! Не бывати сему, княже! Сам отводи! Я-ть щитом встану!
— Кто ты такой, чтоб перечить мне?! — Запалённый духом сечи, князь так полыхнул очами, что воевода отшатнулся в седле и лишь сокрушённо покачал головой. — Шевелись, Булава! Да дозорь за орлятами нашими дюжей, чем мать за нетоптаной девкой! Мне нынче каждый меч... во-о как!
...Как сухой орех, трещала земля! Кони стелились в рыжей пыли, неся на себе смерть.
Точно в чаду, Мстислав видел, как мелькнула летящая на караковом[265] жеребце фигура Яруна и сгинула в ревущем прибое щитов и копий.
Половцы вновь огрызнулись тугим залпом стрел. Татары прильнули к гривам, укрывшись щитами. Над головами, будто медные перья стимфалийских птиц[266], с визгом и шелестом засвистали стрелы, а вослед ещё и ещё.
Они вышибали атакующих сотнями, обрушивая передовые цепи, делая частые борозды в рядах конницы той и другой стороны; копыта своих же коней взрыхляли пашню из мяса и костей, но остановить, опрокинуть это безумие было уже немыслимо.
...Наблюдавшие рати потрясённо взирали, как подбрасывались руки и ноги, шлемы с багряными лицами без тел и тела без голов, как железным лоскутьем разлетались щиты, горя на солнце сверкающей сталью. И не было сему кошмару заката.
[264] Ян В. Чингизхан.
[265] Вороной с подпалинами (желтизною на морде и в пахах).
[266] Согласно греческому мифу, птицы, гнездящиеся на озере близ г. Стимфал в Аркадии. Своими медными перьями они убивали людей и животных. Геракл, выполняя одно из двенадцати заданий царя Эврисфея, обезвредил их.