И снова она качнулась гибким станом, как пламя свечи на ветру. Он притянул её вплотную, крепко обнял, жарко и больно поцеловал в солёные от слёз губы, желанно ощутив её тугой живот и упругую полноту высокой груди...
Уже хватая ресницами сны, Мстислав с надеждой подумал: «Савка-пострел... уж поди ж то завтре в Галиче будет... Только б моя успела... стяг... Ярое Око...»
...Мрачен и тяжёл был взгляд бродника Плоскини в татарском плену. Некогда беглые люди из Дикой Степи избрали его за силу и фарт[190] на разбойничьем кругу своим главарём, но кануло время то безвозвратно...
Теперь он сам, по воле судьбы-злодейки, был раб — с тяжёлой колодкой на шее и путами на ногах. Сорвана была с его головы рысья шапка, отобрана востра сабля, а вместе с ними кончилась навсегда и его разудалая вольница.
Пробыл Плоскиня в плену у монголов неделю — всего ничего... но куда что девалось?! Его силу и стать будто кто в долг взял; лоб пожелтел, обострились скулы и нос, впалая грудь виднелась в распахнутый ворот рубища[191], да и сам он враз гибло сдал и ослаб, таская колоду на шее, постарел до неузнаваемости, так что, встреться с ним даже родная мать, вряд ли бы у неё ёкнуло сердце.
— Тако, тако... не тужи! — истязал он себя веригами покаяния, обгрызая и обсасывая брошенные ему вместе с собаками лошадиные мослы. — Помнишь небось, как сам людишек невинных крошил на шляхе да на паромах? Как девок и баб, жён чьих-то... в дубравах с дружками сильничал? Тако, тако... Божьему зраку всё зримо, деснице Его всё подвластно... Воть и оттопыриваются теперича ангелы, слуги Его, на тебе. Не тужи, Плоскиня. Не одному тебе, видать, чужие шкуры дубить. Бог терпел и нам велел. Шо, рази не так? Ишо сказати?..
Так изводил и травил себя день за днём бродник, каялся в своих тяжких грехах, молился тайком, глядя в ночное небо. Звёзды переливались мерцающим драгоценным ковром над ним, над спящей татар-ордой, над рекой Калкой, застывшей чёрной смолой, вспыхивали розовым, голубым, зелёным... вспыхивали и оставались немы и равнодушны. Плоскиня истово осенялся крестом и каждый раз жаждал докричаться в своих мольбах до Христа, объяснить, что ни в чём не виновен. «Всяка тварь живёт, как сподручней... Уж така масть выпала на мою долю... Так получилось в ту ночь... у Днепра!..» Но как только в покаяньях своих он доходил до оправданий — слова пропадали. Слова, которые прежде, как густая голубиная стая, трещали крыльями, при каждой саднящей его мысли тотчас улетали прочь, оставляя его — безъязыкого — один на один с молчаливым небом, которому он не в силах был более передать ни своих мыслей, ни чувств, ни чаяний, и от этого становилось ещё ужасней.
Плоскине и думать было жутко, что он подчистую проиграл в споре с судьбой. Причём проиграл трижды!
Первый раз — когда из-за собственной жадности попался в лапы татарам.
Второй раз — когда поверил коварному одноглазому старику, польстившись на обещанные ему «свободу» и «именитство».
И третий — когда он, как Иуда, предал святое — веру свою и родную кровь.
...Вместо «злата» Плоскиня получил от врага колодку на шею, а вместо «воли» — тавро раба, выжженное на лбу раскалённым железом. Он был унижен, лишён чести, став отвратительным и гадливым сам для себя, сделавшись навек одиноким изгоем, коему нет прощенья ни на небе, ни на земле, ни у какого костра.
Зато монголы благодаря сему предательству теперь ведали многое и, не скрывая торжества, рьяно точили о камень сабли, мечи и наконечники чернопёрых стрел. Тут и там у костров и юрт слышались напряжённый рокот и гул бубнов, гортанное завывание голосов, в которое вплетался чревовещательный глас дикой монгольской степи:
Главная юрта Субэдэя-багатура стояла на обрывистом кряже морского берега, неподалёку от заросшего камышом устья Калки. В четырёх полётах стрелы выше по течению этой мутной реки, на седом кургане, гордо и независимо возвышалась юрта другого полководца — Джэбэ-нойона.
Окрест расстилались зелёные, жёлтые и красно-бурые ковры бескрайних равнин, через вольную грудь которых к северу тянулась и таяла в зелёной синеве горизонта редкая цепь сторожевых холмов. Кругом, куда ни брось взор, пасся скот, отобранный у кипчаков. Буйволы и длиннорогие быки жёлтой и белой масти, бессчётные гурты овец и верблюдов, богатые табуны быстроногих коней — чего ещё желать степняку?..
Воины монгольских вождей каждый день ели мясо, набирались сил, валяясь на войлоках и коврах в тени юрт своих куреней; их старшины-сотники забавлялись с рабынями, утоляли после бурных утех жажду прохладным кумысом и упражнялись в стрельбе из боевых луков-сайдаков. Случалось, татарские ханы-тысячники отправлялись на охоту с ястребами и беркутами, порой устраивали скачки, испытывали, проверяли своих коней, монгольских и захваченных в пути: казахских, башкирских, калмыцких, киргизских, узбекских, туркменских, персидских, кавказских и прочих.
...И Субэдэю, и Джэбэ пришлись по душе эти близкие сердцу кочевника просторы, вот только не было между вождями согласия. Старость и молодость... Опыт и быстрота... Каждый из них считал себя достойней другого, выше, удачливее. И потому, хотя Джэбэ и Субэдэй были посланы Чингизханом на запад одновременно, для одного дела, но оба полководца друг с другом ладили плохо, постоянно спорили, и каждый старался на деле доказать ошибку другого.
Вот как о них говорит древний китайский свиток, на коем каряя тушь и калям[192] Мен-хуна[193] оставили строки, похожие на капли засохшей крови:
«...Великий Каган не без дальнего прицела отправил двух соперников[194]. Не раз он делал это и с другими нукерами, посылая на одно дело двоих... Ведь соперники, как тигры, как орлы в поисках добычи, всегда старались отличиться, быть первыми.
...Джэбэ Стрела, стремительный в бою, как молния, постоянно рвался вперёд. Его тумен не раз попадал в “пасть ада” — самое опасное положение. Он искусно уходил от мечей напиравшего противника. Когда же отовсюду грозила гибель, тогда появлялся и выручал расчётливый Субэдэй. Барс с Отгрызенной Лапой обрушивался на неприятеля сплочёнными рядами, всей мощью тяжёлой конницы, в которой и воины, и кони были покрыты железными китайскими латами. Взяв врага в стальное кольцо, монголы начинали его сдавливать, как это делает удав со своей жертвой, покуда не затрещат кости...
Высокий и прямой, как джунгарское копьё, никогда не смеющийся Джэбэ со змеиным неподвижным взглядом являлся после сечи к Субэдэю. Сидя у костра, он клялся багатуру, что не допустил никаких ошибок... “просто врагов было, как червей в туше буйвола”. Субэдэй лишь посмеивался, довольный, что он вновь стал спасителем молодого гепарда Джэбэ, и предлагал ему не объяснять своих “прорух”, а отведать зажаренного на вертеле, нашпигованного чесноком и фисташками молодого барашка.
...Джэбэ был горд, самоуверен и вспыльчив. Он думал, что нигде не сделает промаха, если со ста шагов попадает стрелою в голову сурка, бегущего к норе. За свою меткость и стремительность он и был прозван Джэбэ — Стрела. Под этим грозным именем его знали все — и враги, и союзники, хотя настоящее его имя было другое, которое он, будучи суеверным, скрывал. Перед битвой он всегда сам осматривал местность, проносясь как ветер на высоком поджаром коне по передовым опасным местам, и его не раз ценой собственной жизни с трудом выручали телохранители-тургауды.
...Перекошенное шрамом лицо Субэдэй-багатура, его вытаращенный правый глаз, который, казалось, сверлил и видел каждого насквозь, тоже знал каждый ордынец, в каком бы улусе он ни служил.
Все нукеры в войске говорили: “Субэдэй хитёр и осторожен, как старый лис, а злобен и коварен, как барс, побывавший в канкане, — с Субэдэем не страшен никакой враг... Он — оберёг монголов, и с ним не пропадёшь”.
...Джэбэ упрямо обдумывал план пути, чтобы достичь Последнего моря. Донесение Чингизхану, посланное с распевавшим песни гонцом, сочинял Джэбэ, а Субэдэй только ободрял, покачивая выбритой головой, и кривил угол рта в звероватой усмешке, будто говорил: “Хай, хай... Далеко ли доскачешь? И скоро ли пролетит кара-бургут[195] над тем местом, откуда ты, как сайгак, понесёшься прочь, и мне в последний раз придётся тебя выручать?"»
...Да, разными были старый Субэдэй и молодой лев Джэбэ, непохожими, как лёд и огонь, но одно сковывало их общей цепью: страстное желание быть лучшими из лучших.
«Каждый воин, каждый народ, каждая любовь должны иметь свой коренной улус — родной стан... — держали они подо лбом мудрые слова Чингизхана, но помнили и другие его заветы: — Юртой монгола должен стать весь мир, до Последнего моря. Вечное Небо воздвигло меня Великим Каганом всех племён и народов. Звание моё высоко, обязанности важны. За последние десять лет я совершил необычайные дела. Такого царства ещё не было с древнейших времён, когда мир завоевали наши предки, кочевники хунны[196]. За непокорность соседних владык и хазретов... я громлю их, приводя в ужас. Как только приходят мои победоносные тумены и копыто монгольского коня сотрясает землю, то и чужедальние страны покоряются и трепещут. Мир непокорных мусульман стал нашим южным уделом. Теперь должен Запад испытать громовой удар нашего гнева. Гнева Востока! Но я уже стар... Хорошо быть молодым... даже с колодкой на шее[197]... когда впереди сверкают победы! Покуда я ещё не решил, кто из сыновей возглавит мой каганат, Джучи[198], Джагатай[199]... А может быть, мой любимый внук Вату?.. Но он ещё волчонок... слишком юн... Он наделает ошибок... И его могут погубить злые люди. Поэтому повелеваю... Ты — осторожный Субэдэй-багатур, мой самый верный Барс с Отгрызенной Лапой, и ты — Джэбэ Стрела, мой самый быстрый и тугой лук... станете советниками моего внука Бату... сбережёте его для грядущего величия и научите воевать!.. Знаю, однажды над куренями монголов пролетит золотой орёл, его могучая тень коснётся лица моего славного внука, и он, вскочив на горячего коня, скажет: “Слушайте, багатуры, победители четырёх сторон света! Ваши мечи и копья заржавели! Точите их на чёрном камне во славу бога войны Сульдэ и бунчуков монголов! Я поведу вас туда, на запад, через великую реку Итиль. Мы пронесёмся огненным смерчем через земли трусливых народов, и я раздвину царство моего великого деда Чингизхана до последних границ Вселенной... А также клянусь, что я разыщу и сварю живыми в котлах тех злодеев-отступников, кои посмеют предать заветы моего деда! Самое лучшее из его дел — это законы “Яса”[200]. Следуя им, как говорят мудрецы и звёзды, наши потомки будут править Вселенной десять тысяч лет[201]. И тогда настанет спокойствие... Кладбища останутся в пустынных степях... Всюду на развалинах городов и пепелищах поднимется тучная трава... и между могильными курганами будут пастись только одни монгольские табуны”».
Субэдэй хорошо помнил, как при этих словах потемнел суровый лик Повелителя, левый глаз прищурился, а правый — сверкающий и зловещий — наблюдал за ним и Джэбэ.
«И вот тогда, — хриплый голос Чингизхана был взволнован, — мой волчонок — который станет волком! — моя надежда Бату продолжит наши победы... И над Вселенной протянется монгольская рука!..»
«Ойе, а это похоже на правду... Сей голенастый щенок напишет свою историю не пером и чернилами, а саблей и кровью», — криво усмехнулся Субэдэй и свежо вспомнил бойкого мальчишку лет десяти от роду; тот бегал с небольшим охотничьим луком и тремя красными стрелами[202] у праздничной юрты своего отца Джучи-хана, старшего сына грозного Темучина.
[190] Удача, везение (нем.).
[191] Ветхая, рваная одежда.
[192] Остро отточенный камыш либо острая костяная палочка, служившие вместо пера.
[193] Мен-хун — китайский полководец Сунской империи (Южный Китай). Записки Мен-хуна о монголах и Чингизхане сохранились до настоящего времени.
[194] Событие это произошло весной в год Дракона (1220), в месяц Сафар (апрель). В это время Чингизхан, взяв Бухару и Самарканд, готовился к походу в Индию.
[195] Чёрный орёл (беркут).
[196] Имеются в виду гунны, жившие в Центральной Азии, — воинственный, многочисленный народ, потом ушедший на запад и вторгшийся в V веке в Европу под предводительством Аттилы.
[197] В юности Чингизхан провёл три года пленным рабом во враждебном кочевье с тяжёлой колодкой на шее и цепью на ногах.
[198] Джучи-хан — старший сын Чингизхана: легенды рассказывают, что он был единственным из всех лиц, окружавших монгольского владыку, кто осмеливался с ним спорить. «Но говорили и то, что отец не доверял своему первенцу и постоянно подозревал его в попытках организовать заговор. Джучи-хан был убит руками подосланных убийц. Во время облавной охоты Джучи погнался за оленем... Хана позже нашли с переломанным, по монгольскому обычаю, хребтом. Таинственные убийцы скрылись и не были обнаружены. Некоторые шептали, что они были подосланы самим Чингизханом» // Ян В. Чингизхан.
[199] Джагатай — второй сын Чингизхана; владел южным улусом, в который входили территории бывшего Хорезма и Мавераннагры (название местности между Амударьей и Сырдарьей). Слова «Туркестан» тогда ещё не знали. Хорезм — государство, существовавшее в низовьях Амударьи. В XIII веке Хорезму подчинялась огромная территория от Аральского моря до Персидского залива.
[200] В 1225 г. (в год Курицы) Чингизхан оставался в своих родных кочевьях; тогда же был обнародован сборник его поучений и наставлений монгольскому народу «Яса» — «Путь разума и довольства»; к сожалению, от этого уникального сборника сохранились только незначительные отрывки.
[201] Монголы были изгнаны из завоёванного ими Китая через 141 год (1368 г.) и разбиты на Куликовом поле через 153 года (1380 г.) после смерти Чингизхана (1227 г.).
[202] Три красные стрелы — признак высокого ханского рода.