Так думал, такие затягивал в душе узлы Мстислав, комкая в руках плеть, а из гремящей железом толпы камнями летело ему в лицо глумливое, дерзкое:
— Что, князь, перчёно угощенье в глотку не лезет?
— Оно понятно, за кой х… сухотится наш удалец Мстиславушка. Жинка-то евона как есть половчанка — дочь врага нашего лютого хана Котяна. Вот он и распинатся тут за богатого тестя! Тожить гонцы евось всех понуждали: «Беда грозит неминучая, приезжайте вборзе!»
— А хто из этих злодыг на нашу кр-р-ровь ответит?! А? А-а? Сколь наших братов и сватов в зинданах[147] ихних вонючих сгнило, сколь колодников в рабство хазарам угнано! Не-ет! Пущай оне теперь сами слезьми удушаться! Це верно! Це добре!
…Мстислав стоял, задыхаясь от бессилия; бросал взоры, надеясь углядеть среди курян, черниговцев, путивличан и прочих таких же, как и он, возмущённых. Но пред потемневшими очами его, в которых дрожали отражавшиеся облака, скалились перекошенные рты, и никто… никто не желал поддержать его, протянуть дружескую длань…
«Коршуны, сарычи... да с вами ли Русь защищать?!»
Он вдруг задрожал ноздрями, рука против воли сдавила рукоять меча, но враз услышал скорое, твёрдое слово ростовского князя:
— Остерегись, брат! Не багровей сердцем... Ты знаешь, — уже сдержаннее выдал Василько, остро вглядываясь в толпу, — эти псы травленые только того и ждут, кабы кровь у кого взыграла...
Мстислав, ещё не остыв от обиды, собрал волю в кулак, но, как упырь из поруба[148], с другой стороны плеснул масла в огонь князь полоцкий:
— Шо, Удалец, не по зубам орех? Али правда глаза колет? — Разгорячённо и злорадно сверкая глазами, он хлопнул по-свойски Мстислава, но тут же осёкся под синим лезвием близких глаз.
— Руку не сломай! Смотри, герой, кабы о дружбе порушенной не скорбеть. Много вас тут, судей, я погляжу. А ты вон туда, за Днепр, пойди!
— Ты зарвался вконец, Мстислав сын Мстислава! Ты шо ж, угрожаешь мне?! — внезапно закипая бешенством, выкатил глаза полочанин. — Так вот он я! Жри!
— Да пошёл ты, живодав, псу под хвост! — в упор резанул Мстислав. Его бесстрашный, презирающий взор скрестился с налитым дурной кровью взглядом недруга. И такая в галицком князе враз вспыхнула ненависть, свирепость до слепящего раскала в глазах его ко всему зримому и незримому, попиравшему святые устои их былого ратного братства, саму суть и идею земли Русской, от которой в глуме и чванстве отрекались её кровные сыновья, что Мстислав даже не помнил, как они оба разом схватились за мечи.
...Хищно клацнул со свистом вырываемый из ножен булат... И скрестились бы над ними неминуемо смерть и кровь, если б у восточных ворот княжьего двора не грянуло, будто с небес, стройное в своём торжестве и величии пение.
ГЛАВА 9
…У въезда на стольный двор, там, где дозорили две сторожевые башни, киевские панцирники силой отсекли городскую челядь, холопов и смердов — знай, голь перекатная, место своё! «Детинец»[149] Красный Двор не предградье посадское — княжний караул шуток не терпит!
...Пение меж тем нарастало, подобно морскому приливу. Впереди показались латники в алых и темно-индиговых корзно, в железных шлемах с полузабралом в виде ястребиной маски. Следуя лёгкой грунцой[150] по обе стороны процессии, они не пускали никого нарушать строй. Белые и вороные доброезжие[151] кони поигрывали под ними, яркие фонтанчики-торчки султанов трепетали на ветру, горели на солнце богатые сбруи, нагрудники и стремена. До слуха донёсся визг и гомон:
— Дорогу-у! Прочь ты, окаяха!..
— Куды прёшь, морда проклятущая...
Два легковооружённых наездника гнали вдогон со двора невесть откуда прорвавшегося кобеля — проткнули приблуде заднюю ляжку копьём, стащили за бордовый хвост настырного за ворота...
...Теперь уж зримо всё стало как на ладони... Гридники и князья — шеломы долой, на суровых лицах заиграли отблески золотых хоругвей и стягов; твёрдые борозды рубцов и шрамов — следы былых рубок — порозовели, морщины сделались мягче, в глазах будто ветер надул — заискрились нежданные слёзы. И, право дело, казалось, каждый из них услыхал оттаявшим сердцем голос Небес: «Как вы живёте?.. Кайтеся в грехах ваших... помните Меня... Помните о Руси, вскормившей вас своею грудью... Оглянитесь, очиститесь от вражды, от глупости вашей!..»
Пышная церковная процессия в парчовых ризах явилась к сроку... Время было остудить и утихомирить разгоревшиеся страсти и споры. Дюжина дородных дьяконов, покачивая кадилами, развела своим мирным ходом князей по сторонам; детские певчие голоса погасили грубую, ожесточённую брань, а глубокая седина протопопов с серебряными крестами в руках вконец пристыдила схватившихся за оружие и внесла пусть зыбкую, но тишину и смирение на княжеский двор.
«...Отрок, в белом холщовом стихаре[152], чинно нёс светильник с крестиком на высоком древке. За ним хоругви — святые знамёна православные. Тяжёлые, трудные хоругви. Их несли по трое, древки в чехлы упёрты, тяжкой раскачкой двигались — тёмные стрелы-солнца — лучи на них: Успение, Благовещение, Архангелы, Снас-на-Бору, Спас-Золотая Решётка... Чудовские, Двенадцати Апостолов, Иоанн Предтеча... — древняя старина.
Тяжело... Послушники Христовы шли неспешно — красные, со взмокшими на лбах лохмами, шли, ровно пудовики у них были в ногах... И снова — святыня хоругвь — тоже похожа на огромную звезду с лучами, и в этой звезде, в матовом серебре, будто на снежном блеске, светилось Рождество Христово. Блеск от него на солнце нещадно слепил глаза. Звезда покачивалась при шаге, цепляла и звенела об сквозящую лёгкую хоругвь праздника Воскресения Христова. Больше пуда хоругвь-звезда, и на одном-то древке, а не втрояк!
Слёзы жгли людям глаза, но то были слёзы радости, потому как они постигали в этот чудесный миг: есть у Руси такое... выше всего на свете — Святое, Бог!»[153]
— Сдержимся! Помолчим!! — прогудел низкий бас духовенства. И следом за ним, над склонёнными головами князей, затянулся надтреснутый голос владыки:
— Братие и сыне мои любезные! Научитесь быти благочестивыми делателями по евангельскому слову! Понуждайтесь на дела добрые, светлые, во имя Господа — Спаса нашего ради! Языку удержание, уму смирение, телу порабощение, гневу погубление!..
Морщинистая рука митрополита (призванного на служение в Киев из «смуглых» греков) благословила всех ратников на три стороны.
Величественная процессия в парчовых ризах продолжала вершить крестный ход, окропляя стены Киева, великокняжеский терем, примиряя строптивых господ, вразумляя чрез слово Божье их зверистых старшин и воевод, вселяя в души надежду и силу.
— Господи, силища-то какая... священная! — Князь Василько заворожённо смотрел на движенье хоругвей, и грудь молодеческую переполняла терпкая гордость в союзе с радостью, точно через эту нетленную благодать — в колыханье, блеске и звоне — Праздники и Святые в воздухе плыли над ним, — и персты самого Неба касались его ланит[154]. Мороз гусил кожу, в горле стоял ком, когда по стальным рядам взрывалось раскатистое, дружное, вдохновенное: «Верую-у! Славься-а! Любо!»
[147] Глубокая вырытая в земле яма для пленников, заложников, рабов (тюрк.).
[148] Поруб, или подклет — подвальное помещение, каземат, тюрьма.
[149] «Выбор места для строительства города диктовался военными соображениями. Крепость обычно располагалась на холме, в некотором отдалении от реки. Но развитие ремесла и торговли требовало и тянуло людей с “горы” в “подол”. Так и делился древний город: на аристократический, более защищённый “детинец” (т. е. центральную часть) и торгово-промышленный подол — менее безопасный, но зато более выгодный и удобный. <...> Почти все города Киевской Руси, в отличие от западноевропейских, имели не каменные, а деревянные укрепления. Вместо выражения “построить город” бытовало “срубить город". Городские стены состояли из могучих деревянных срубов, наполненных землёй и камнем, которые приставлялись один к другому, образуя кольцо укреплений». // Кацва Л.А., Юрганов А.Л. История России VIII-XV вв.
[150] Тихая конская рысь, между шагом и полной рысью (устар.).
[151] Надёжные в езде (устар.).
[152] Длинная, с широкими рукавами, обычно парчовая одежда дьяконов и дьячков, надеваемая при богослужении, а также нижнее облачение священников и архиереев (греч.).
[153] Шмелёв И. Лето Господне.
[154] Щёки (устар.).