Человек бегущий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Можешь, конечно, и не объяснять ничего, — чуток даже виновато проговорил Цуканов.

— А иди ты! — не в силах остановиться, отмахнулся от него Грушенков и со свирепой силой, показывая Халстинычу, что приступил к работе и что задание будет выполнено, жихнул напильником по заготовке. — Ага! — крикнул он новенькому в лицо. — Вали отсюда! Не очень-то и хотелось…

— Как хочешь… — сказал Цуканов, пожав плечами, и отошел к своему верстаку.

Оно, конечно, зря отказался. Грушенков, медленно приходя в себя и все больше отдаваясь однообразному ритму работы, думал о том, как же это он упустил тот момент, когда можно было взять деньги без ущерба самолюбию и в то же время не открывать Цуканову, зачем они ему. «Можешь, конечно, и не объяснять ничего». Вот тут-то и надо было по тормозам, сдать малость назад, а он завелся — понесло, не остановиться. Грушенков с грустью представил, как теперь Борик всласть поглумится над ним, и стало совсем невмоготу. Дурак! Ага, дурак и есть. Ну прямо хоть иди к этому Цуканову-Марципанову прощения просить, мол, погорячился и все такое. Да что хоть он вечно попадает в эти переплеты? И ведь теперь прощение просить ни за что не пойдет. А всего-то делов! Но он знал про себя точно, что не пойдет и не попросит, не знал только почему. Уж сколько раз так было… Наверное, это натура у него, а против натуры-дуры не попрешь. Ага…

После классного часа в своем восьмом «Б», который пришлось устроить из-за болезни учительницы биологии Марины Петровны Сотниковой, — школьники звали ее Марпеткой, — Андрей Владимирович дал еще урок обществоведения в десятом «Б» классе и два — истории — в седьмых. Но все не оставляла его память об этом поступке Грушенкова из восьмого «Б», поступке справедливом по всем статьям — ведь прикрыл, не дал друга на осмеяние, все мучила совесть — как сам-то он, учитель, классный руководитель, как дошел вдруг до такой игры, того Грушенкова, которого все в школе зовут Груней, даже учителя, которого и он сам иначе, как Груню, никогда не воспринимал и лишь сегодня, после классного часа, после того, как этот лопоухий Груня поучил педагогическому такту его, своего учителя, Андрей Владимирович с удивлением всю недолгую перемену просидел в учительской перед открытым классным журналом и, кажется, впервые внимательно вчитался в фамилию ученика. Грушенков, Родион Грушенков… Странное, необычное по нынешним временам имя. Андрей Владимирович подумал и о том, что грош ему цена как педагогу, если даже такое имя он умудрился не отметить в своем классе, если поддался общешкольному поветрию, сбился на это прозвище, на Груню… Он горько усмехнулся на следующей перемене, когда молоденькая математичка Надежда Осиповна, или по-простому Наденька, вбежала, громко цокая каблучками, и выдохнула досадливо: «Ох, уж эта ваша Груня, Андрей Владимирович! Ну что с ней будет в жизни? Гляжу я на нее, и руки опускаются. Ведь все, абсолютно все ей до… Извините, до лампочки! Сейчас только вызываю к доске задачу решать, так она молча дневник свой мне подала и на место вернулась. Мол, пожалуйста, ставьте двойку. Ну, как вам это нравится?» Андрей Владимирович не ответил. Конечно, ему это не нравилось. Но, может быть, в этой двойке Грушенкова частично была и его вина? Кто знает, не протест ли это мальчишеский, не бравада ли? Мол, нате, получите, всем назло и себя не жалко! А ведь Наденька впопыхах уже прозвище его в женском роде произносит. Ну, конечно, Груня — она. Да и что значит — ученика не по фамилии, а по прозвищу кликать? Ведь и сам он, опытный учитель, не чета недавней выпускнице пединститута Наденьке, ведь и он его — Груня да Груня. Пусть в мыслях, а все равно дурно это. Да вроде бы и вслух, бывало, ласково, с юмором, как казалось. Но Грушенкову-то не легче. Ведь если его сверстники так зовут, то где правды ему искать? Только у учителей, у старших, у взрослых, у мудрых и справедливых. А они тоже хороши — Груня, да еще и она. Это уже никуда не годится, это вообще похоже на чересчур долго общающегося с психами психиатра, который тоже стал как бы малость с сумасшедшинкой.

И ведь дернул его черт разыграть эту комедию со спящим Славой Протасовым! То есть только попытаться разыграть… Спасибо, конечно, этому Груне-Грушенкову, что сорвал представление. Андрей Владимирович вспомнил, что, листая классный журнал, он с удивлением обнаружил среди кромешных двоек и жалких троечек Грушенкова по многим предметам непривычно жирные пятерки по трудовому воспитанию и физической подготовке. С удивлением, потому что в их школе, где в спорте вовсю богуют ребята из классов олимпийского резерва, трудно было чем-либо выделиться на уроках физкультуры, да и потому еще, что формула — сила есть, ума не надо — к Грушенкову совсем не подходила. Какая уж там сила — худой, хлипкий, сутулый, курит, наверное… Короче, соплей его перешибешь, как они говорили в детстве про таких. Надо бы спросить Михаила Константиновича о нем и этого, нового учителя физкультуры… Андрей Владимирович начисто забыл его имя и отчество. Молодой такой, всегда в спортивном костюме с лампасами, с какими-то иностранными надписями, вытканными на самых неожиданных местах… Андрей Владимирович усмехнулся над собою: стареть, что ли, стал? Заворчал, засопел на молодежь — первый признак старости.

В учительскую, где он сидел, входили учителя, принося с собой еще не выветренные эмоции со своих уроков. Дверь в коридор то и дело распахивалась, и в учительскую врывались привычные шумы и гомон перемены. Андрей Владимирович давно научился не обращать на них внимания, отключаться за своим столом, сосредоточиваться на деле.

— Вас записывать в БДТ? — тронув его за плечо, спросила математичка Наденька, на которую, благо молода, нагрузили в месткоме эту хлопотную культмассовую работу. — «Волки и овцы». На всех билетов не хватает, так что сегодня разыгрываем…

Андрей Владимирович взглянул в ее серьезные, даже строгие глаза и, виновато улыбнувшись, переспросил:

— Куда билеты?

Наденька, поджав губки, старательно повторила и про театр, и про спектакль, и про то, что билетов на всех недостанет.

— Спасибо, — сказал ей Андрей Владимирович, — Я — пас. Какие уж там «Волки и овцы»…

— Вот вы, Андрей Владимирыч, я давно заметила, совсем не участвуете в культурно-массовых мероприятиях, — укорила его Наденька старательно. — В том году ни разу никуда не ходили с коллективом, даже от выставки Ильи Глазунова уклонились. На той неделе в планетарий была экскурсия…

— Да, знаете, как-то недосуг все… — вяло пробовал отбиться от нее Андрей Владимирович.

— Меня, меня запиши! — кинулся к Наденьке кто-то из учителей младших классов.

— И меня! Два билета! — крикнул, входя в учительскую, физрук. — Только на что записываемся?

Андрей Владимирович, приспустив очки, разглядел свисток, болтающийся на тесемочке у него на груди, и секундомер. Здоровый румянец так и пылал на щеках учителя физкультуры. И Андрей Владимирович вспомнил, что зовут-то этого парня Гриша, то есть Григорий Иванович, как Котовского. Потому и дети все сразу стали Котовским его кликать за глаза. Все же удивительно меткие прозвища дают иногда ученики. Котовский он и есть, этот Гриша, — стремительность, сила, напор, мощь, движение. И незамужняя Наденька, кажется, поглядывает на него неравнодушно.

— Два билета не могу! — вроде бы обиженно отозвалась она. — Разыгрывать будем.

Может быть, она и права, эта молоденькая, загруженная общественной работой Наденька. Он действительно как-то сник в последнее время, то есть где-то дал слабину, уже года три-четыре из тех восемнадцати, что работает в школе после университета. Сначала-то он, как и, наверное, Наденька сейчас, когда был молод, кипел планами, перестройками и революциями в своем школьном деле. Тогда ему было чуть больше двадцати, был он не женат, и все ему казалось осуществимым. Высокий дух парил тогда надо всеми его начинаниями. Урок… Андрей Владимирович мог часами готовиться к одному-единственному уроку. Например, по обществоведению, всегда очень трудному предмету, если серьезно к нему относиться. Потом его сделали завучем, потом была заочная аспирантура и защита кандидатской… И когда успевал все? Спал по четыре-пять часов в сутки, с ног ведь валился, а работал, вкалывал, дети его любили…

Где-то далеко прозвенел звонок на следующий урок. Андрей Владимирович, вспомнив, что у него «окно», расслабленно откинулся на спинку стула и даже прикрыл глаза. Как бы сквозь дрему он слышал голоса коллег, разбиравших классные журналы и разбредающихся из учительской. Дети, конечно, любят его и сейчас. Он вряд ли мог объяснить, как чувствовал это, но как-то ведь чувствовал, знал наверняка. И досадный срыв сегодня ничуть, конечно, не поколебал его в этой уверенности. Что-то подтолкнуло его изнутри, и Андрей Владимирович, спохватившись, очнулся от своих раздумий. Как раз учительница английского языка Вера Валентиновна поднялась из-за своего стола.

— Вы случайно не в мой класс? — остановил ее Андрей Владимирович с улыбкой, ненароком вспомнив вдруг, какое прозвище ей дали ребята.

Англичанка рассеянно кивнула, наугад доставая журналы из специального ящичка возле двери.

— Опять опаздываю! — посетовала она. — Не у вас ли восьмой «Б», Андрей Владимирыч? А то они же на головах небось у меня там ходят.

Журнал, как выяснилось, забрала ее коллега, которая вела другую группу.

— Ладно, — досадливо отмахнулась Вера Валентиновна и было взялась уже за ручку двери.

Андрей Владимирович еще сомневался, просить ее или нет, но времени на размышления у него не оставалось.

— Пожалуйста, Грушенкова сегодня не вызывайте, если можно, — сказал он уже в спину Вере Валентиновне.

Она остановилась, обернулась в дверях, и Андрей Владимирович с тоской подумал, что если англичанка не вспомнит сейчас о чувстве долга, о предоставленной самой себе группе восьмого «Б», если любопытство в ней пересилит, то придется ведь что-то непременно соврать ей о Грушенкове, так как он до сих пор толком не знал, зачем попросил ее об этом. Может быть, жалел ученика, а может, допускал заведомую педагогическую ошибку, выделяя его из всех? Как-то Андрей Владимирович терялся, непривычно не зная точного ответа на эти вопросы, второй ведь раз за сегодняшний день терялся. Что бы это значило?

Но Вера Валентиновна — как он сразу об этом не подумал? — передернула в нетерпении плечиками и спросила:

— Какой такой Грушенков?