Растаяли последние корочки тонкого ночного ледка и над деревянной дорогой вьется легкий парок от высыхающей влаги. Впереди сводной колонны духовой оркестр, золотом сверкает начищенная медь труб. Огромный барабан, диаметром равным росту барабанщика висит на широком ремне у него на плече.
Барабан — основной инструмент для строевого шага. С его удара начинается движение колонны. Совсем как у поэта Маяковского: «Левой»! «Левой»! «Левой»! Сам начальник стоит на обочине дороги в черной шинели и фуражке с золотыми листьями на козырьке. Он внимательно смотрит на проходящие колонны и что-то записывает для памяти. Потом подзывает командиров, воспитателей и втолковывает сердито:
— Вот того, крайнего, во второй шеренге курсанта спрячьте в середину! Вид у него нестроевой, штатский!
— Будет сделано! — берет под козырек ответственный за строевую подготовку и спешит выполнить ценное указание.
— А вот того в наряд на праздники поставьте, руками размахивает как вертолет! Трибуны насмешит!
— Учтем, Александр Семенович! — берут снова под козырек ответственные командиры.
— А на последнюю репетицию белые перчатки одевать? — командиров мучает и этот, неизвестный для них выбор.
— Не нужно! Перчатки выстираны, высушены, подогнаны! Еще чего доброго до демонстрации запачкают! Негоже!
Начальник дает отмашку, и сводная тренировка заканчивается.
Командиры разворачивают свои колонны по направлению к столовой. Музыканты спешат сдать свои инструменты в кладовую на хранение. После обеда, согласно расписанию, — увольнение в город.
Рано утром, в день Первомая, после завтрака, подошел специально выделенный трамвай для курсантов-демонстрантов. Кондуктор объявила по трансляции вагонов: Трамвай едет в центр города без остановок в пути! Приглашаем на посадку только курсантов, едущих на демонстрацию!
По меньшей мере сотня человек втиснулась в два вагона. Когда тронулся трамвай, с восторгом запели:
Но вскоре смолкли, не ладилась песня, не к месту, не ко времени. Запевала сменил репертуар и запел белее современную:
Песню с восторгом подхватили в обоих вагонах дружно, саженно и голосисто. До города, с воодушевлением успели спеть еще несколько песен.
— Это был мой самый лучший и веселый рейс в моей жизни! Такие молодые моряки, а так душевно и голосисто пели! Согласна каждый день таких пассажиров возить, даже бесплатно! — Расчувствовалась женщина-кондуктор, — с праздником вас!
Построившуюся колонну завели в небольшой переулок. Стояли и ждали своей очереди выхода на площадь Профсоюзов к трибунам.
По команде «Вольно!» покурили, позубоскалили. Несколько городских ребят, пользуясь неразберихой, смылись домой.
— Что вы себе позволяете?! С такого мероприятия уходить категорически запрещено! Узнаю кто это сделал — накажу! — грозился ответственный за проведение демонстрации. Но все понимали, что это вопль бессилия. Это дело добровольное, как утверждают наши воспитатели.
Наконец-то началось долгожданное движение. Выстроились в походную колонну в считанные секунды. Музыканты встали в голову колонны. Приноровившись к громким ударам барабана многие сменили ногу. Грянул веселый и задорный «Марш нахимовцев».
Перед руководителями на трибуне все выпятили грудь, без команды сделали «равнение» направо. А после поздравлений невидимого оратора, дружно и громко прокричали: «Ура», «Ура», «Ура»!
— Что это за военные? — поинтересовался стоящий на трибуне Первый секретарь обкома, — по виду совсем мальчишки, а маршируют так браво, прямо залюбуешься выправкой!
— Соловецкие юнги! — подсуетился самый расторопный из свиты секретаря. По-видимому, придворные первого лица не знали, что Соловецкая школа юнг давно расформирована.
Очень часто нашим руководителям и администрации мореходки приходили в голову хорошие идеи, а порой и вздорные. И те, и другие приходилось исполнять.
Начальник как-то загорелся новой идеей. Она у него зрела давно и могла бы вылиться на других, но досталась именно нам. На очередном построении, перед шеренгой озвучил ее:
— Палисадник у нас совсем голый! Ни клумбы, ни деревца! Одна сорная трава, да крапива летом вырастает. Воскресенье объявляю рабочим днем! Съездите в лес за саженцами! Здесь лучше всего топольки приживутся!
Бывалый грузовик, с зеленым, защитного цвета кузовом, уже стоит во дворе, словно поджидая нас. Каких только работ на нем мы не выполняли! Возили олифу, краски, глину, цемент, песок! Ездили в прачечную: отвозили и привозили белье, на склады за обмундированием. Всего не перечислишь. И шофер один и тот же в неизменной короткой фуфайке, брюках галифе и кирзовых сапогах. Он неразговорчив, флегматичен, но очень трудолюбивый и хозяйственный. При дефиците запчастей содержит свой любимый и трудолюбивый грузовичок в постоянной готовности к работе.
Мы называем его попросту: «дядя Ваня!»
— Не шалите там, в кузове! А то вывалитесь на дороге, а мне отвечать за вас придется!
— Не бойся, дядя Ваня! — мы побросали лопаты и носилки в кузов, уселись на скамейки напротив друг друга. Машина тронулась и вырулила со двора. Когда здание мореходки исчезло из вида Володя Шамаев запел свою любимую, уральскую:
Все дружно подхватили незамысловатую песню, с популярным и одинаковым для многих песен, мотивом. С песней, пусть неказистой, работа легче спорится. Мелькали по сторонам деревья и кусты Юросской дороги, прогрохотал под колесами деревянный Юросский мост.