Имай фальшивила во всем, кроме текста. Она не попадала в ритм, тянула там, где не надо тянуть, — словом, делала все, чтобы слушать ее было невыносимо. Но радость и задор песенки перевешивали ужас исполнения…
За песней последовал веселый рассказ о том, как зал восторженно хлопал девице в разных сапогах. Кто-то из зрителей даже звал ее замуж.
Отсмеявшись вместе со всеми, Имай по другому, совсем стороннему поводу, вспомнила еще одну шутливую песню. Эта была про десять смелых котов, каждый из которых отправлялся в далекое путешествие, погибал нелепым образом, и лишь последний, десятый кот, решил, что дороже будет никуда не ходить и остаться там, где живешь… Двин тихонько подпевала.
Разговор больше не возвращался к проблемам Миллионного — дело это было решенным. И Двин не говорила ни о сомнительных советах Боона, ни о запущенной коллекции в садах Вектора.
Эар почти весь вечер молчал. Он тихо грелся в радости, излучаемой неугомонной Имай. Иногда вспоминал о своем сыне, Экре, которого видел беззаботным очень много оборотов назад. А когда видел последний раз, перед расчетом цепочки для Большого Перевода, отметил, что Экре выглядит едва ли не старше его самого, что длинное лицо его слишком мрачное, будто он навсегда разучился улыбаться
Под самый закат, когда красно-оранжевые лучи Малой звезды уперлись в большое окно, освещение в кабинете мигнуло, вновь настраиваясь на прохладный зеленый полумрак.
Двин с деликатным посмеиванием рассказывала Морио, как однажды Имай в дурном настроении собирала свет для трансформации еды. Две поляны тогда сожгла. Восстанавливали, голодные и злые друг на друга. Имай отмахивалась, кричала, что все это неправда, и пыталась спеть новую, никому не известную песню, но сбивалась на третьей строке.
«Сработаются — это главное, — думал Эар, глядя на бесцеремонного Основателя, сдержанного Мастера и несмелого Подмастерье. — Впереди у них трудное время. А Морио вообще непонятно что ждет на Миллионном… Еще две сотни вдохов — и они насмеются вволю, попрощаются со мной. Двин пойдет к Фирсу, возьмет у него запас брикетов, якобы для себя. Болтать лишнего не будет. Парнишку в ученический корпус не вернут — вон, Имай уже командует, где ему спать в их доме. Утром дойдут до ползучки, от Пятого Жилого до края недалеко. Перед переходом Морио посмотрит снизу вверх на каждую по очереди: Двин слева, Имай справа. Шагнут — он с перепугу непременно закроет глаза. Потом любопытство возьмет верх, он начнет осматриваться. В переходе страшно только поначалу. А потом — красиво… Хочется увидеть их троих после Перевода, после Миллионного. И чтобы они так же смеялись, а Имай горланила свои невыносимые песни».
— Нам пора, — объявила Имай, поднимаясь и вытирая испачканные руки о куртку. — Двин еще успеет за брикетами к Мастеру Фирсу, а я нашего укрепляющего крепыша с собой забираю. Пусть выспится в тишине.
— В тишине? — с сомнением переспросил Морио, косясь на нее.
Двин толчком отправила заставленный опустевшими тарелками и бокалами столик обратно за панель в стене. Пропустив вперед Имай с Морио, она обернулась у двери и с улыбкой сказала:
— Спасибо, Проводник. И до встречи.
— До встречи.
Имай энергично махала рукой из белого коридора. Морио дергался и то порывался тоже поднять руку, то, смущаясь, прятал ее за спиной. Их закрыла прямая и строгая спина высокой Двин в идеально сидящем сером мундире.
Такими Эар их и запомнил.
Часть вторая. Глава 4
Он сидел на холме, на самой границе редкого лесочка, возле зарослей крапивы. Малая звезда недавно скрылась за краем осколка, завершив день, пронизанный палящим зноем. До заката Большой еще оставалось время.
Воздух над пестрым лугом, раскинувшимся от лесистых холмов до самого края, медленно остывал. Было душно. Надрывались сверчки, раздражая своим стрекотом даже крапиву — вон как встопорщилась! Ползет ее тень по траве, будто рука тянется, хочет прихлопнуть особо громких певцов.
Морио вздохнул и лег в траву. Если бы он был Основателем, приглушил бы слух — и стрекота как не бывало. Был бы он Мастером, запустил бы легкий ветерок, чтобы остудить вспотевший лоб — и от свежести прояснилось бы в голове. А так — мутно, трава колет шею, все давит и словно отторгает его, чужого здесь.
Можно спуститься с холма, пересечь шумный, цветущий, полный дурманящих ароматов луг. Неспешно, экономя силы, пройти вдоль края шестьдесят тысяч шагов и наконец встать на углу. Приблизиться — переход откроет свои красно-синие круги, велит войти: «Не нравится? Так проваливай отсюда!»
Но шагнуть в переход Подмастерью одному — означает не жить.
Пятнадцать поворотов назад его привели на Миллионный. После выхода Имай дернула его, напуганного путешествием сквозь молнии и ветры, сжавшегося от урагана незнакомых ощущений, и засмеялась: «Глаз-за раз-зуй!».
Пришли они глубокой ночью. От угла брели неторопливо, молча. Имай, шедшая первой и чуть справа, казалось, дремала на ходу. Порой даже глаза ее закрывались, но она продолжала шагать уверенно и ровно.
Двин шла сзади, фонариком освещая дорогу себе и ему. Из-за такого освещения ему казалось, будто он догоняет собственную тень, чтобы растоптать ее.
Он был полон дразнящего предвкушения чего-то невероятного, большого и очень ответственного. Его пугала возможность не справиться, провалиться… Погруженный в ожидание встречи с жителями города, он почти не обращал внимания на местность, через которую они шли. Запомнил лишь этот холм, да и то потому, что в темноте оступился здесь, потерял равновесие и, рухнув в заросли крапивы, скатился в небольшой овраг. От испуга и боли не сразу понял, куда выбираться, и долго ворочался в колючих кустах. Лицо и руки горели огнем. Казалось, злые листья нарочно бьют его, прогоняя прочь.
Неподалеку смеялась Имай. На ее смех он и выбрался, едва не забыв свалившийся с плеч рюкзак. От крапивы кожа зудела потом до утра, а чесался он еще два поворота.
Было уже светло, когда они втроем поднялись с равнины на каменистый склон и вошли в город, растянувшийся по краю осколка на добрую треть грани.
Это был первый город, который видел Морио. Его родной осколок почти целиком занимало огромное озеро с песчаными берегами, непрочными и неплодородными. В его поселке вдоль берега тянулись низенькие домики, от бесконечных ветров вжавшиеся в землю по самые окна. Напротив каждого домика покачивалось несколько лодок. Лишь в скалистых местах на озере бурлили сложной обменной жизнью три порта — пристанища для тяжелых кораблей, которые отваживались ходить через озеро напрямик…
Окраинная улица была пуста. Серые и бежевые дома свысока смотрели застекленными окнами в одинаковых красных рамах. Дома стояли сплоченно, громоздились друг над другом по склону. Лишь иногда на узкой полоске земли между ними ютилась чахлая яблоня или куст сирени.
Город медленно просыпался. Из некоторых окон доносились голоса, тянулись запахи готовящейся еды, слышалось звяканье.