— Пожалуйста, не называй меня так! — взмолился я.
— Замолчи, мой хорошенький раб! — жестко бросила она.
И снова провела рукой у меня по груди.
— Раб, кажется, находит свою госпожу привлекательной? — заметила она.
— Да, — ответил я.
— Вот как! — воскликнула она. — Значит, раб еще не усвоил преподанного ему урока.
— Пожалуйста, не бей меня!
— Тогда его следует наказать снова.
— Не бей меня! — взмолился я. — Пожалуйста!
— Ты действительно считаешь, что я красива? — спросила она и засунула палец мне под ошейник, лениво поглаживая меня.
— Да, — едва слышно прошептал я.
— А разве ты не знаешь, что я — свободная женщина? — холодно и высокомерно поинтересовалась она.
Я не ответил.
— И ты, раб, осмеливаешься желать свободную женщину?
— Нет, — сказал я.
— Ты осмеливаешься домогаться своей госпожи?
— Нет! — воскликнул я. — Нет!
— А почему нет?
— Потому, что я — раб, — ответил я. — Всего лишь раб!
— Верно, — ответила она. — Ты всего лишь раб. Жалкий и ничтожный.
И тут она неожиданно схватила меня за волосы и грубо прижала свои губы к моим.
Я пытался вывернуться, но ее руки крепко держали меня.
Наконец она отвела голову, но я ощущал в темноте ее губы совсем рядом со своим лицом.
Во мне боролись сложные чувства к этой девушке. К той, что связала мне руки и надела на меня ошейник раба. К той, которая била и издевалась надо мной и которой я должен был повиноваться. К той, что кормила меня из рук, как животное, и, как животное, бросила меня ночевать под открытым небом, привязанного к шесту посреди острова. К мучившей меня своей выставленной напоказ красотой и причинившей мне столько страданий своей жестокостью. Я боялся и мучительно хотел ее. Боялся, зная ее безграничную власть надо мной, зная, что она в любой момент по своему желанию может причинить мне физическую боль, избить и даже изуродовать меня, но раны, которые она наносила мне своим высокомерием и презрением, были для меня еще больнее, нежели побои и оковы. И все же я хотел ее, восхитительную, полную жизни. Она сводила меня с ума недоступной близостью своего тела. Но она была свободная, а я — раб. Она могла двигаться, а я лежал связанный по рукам и ногам, с ошейником, стягивающим мне горло. У меня был ошейник, у нее — свобода, полная свобода, и руки, не связанные за спиной впивающейся в кожу лианой, а украшенные изящным золотым браслетом.
Но больше всего меня пугало, что, попроси я ее о малейшем проявлении доброты и человечности по отношению ко мне или хотя бы элементарном знаке внимания — слове, жесте, — мои просьбы будут тут же с издевательством отвергнуты. Чувствуя свое одиночество, снося побои и унижения, я отчаянно нуждался в чем-то, что хоть на мгновение могло бы показать, что я все же человек, мужчина, что мне требуется крупица уважения и понимания. Мне казалось, скажи мне эта издевательски высокомерная женщина, моя хозяйка, перед которой я чувствовал себя совершенным ничтожеством, одно лишь теплое слово, какую-нибудь банальную любезность, и я с радостью бросился бы выполнять любое ее приказание. Но просить ее я не мог — я боялся; боялся, что мне будет отказано во всем: в проявлении человеческих чувств, в восприятии меня как мужчины и вообще в осознании меня как человеческого существа. Но желание, которое она умышленно, настойчиво будила во мне, кричало в моей крови. Я чувствовал в темноте ее тело, ее лицо, губы совсем рядом, в каких-нибудь нескольких дюймах от себя. Она не соблаговолила даже отодвинуться.
И вдруг, к своему ужасу, я почувствовал, как мои губы сами, робко, нерешительно отыскали в темноте губы моей прекрасной хозяйки и прикоснулись к ним.
— Раб! — произнесла она с презрением, подействовавшим на меня как удар хлыста. Я снова откинул голову на пол.
— Да, — сказал я, — я раб.
— Чей? — требовательно допытывалась она.
— Я раб Телимы, — ответил я, — моей госпожи. Она рассмеялась.