— Зачастую разница между сборщиком налогов и обычным пиратом не столь уж велика, чтобы ее вообще можно было заметить, — в голосе ее послышалась злость.
— Вероятно, в определенные моменты ренсоводам действительно было бы лучше действовать сообща и под единым руководством.
— Мы, ренсоводы, независимые люди, — ответила девушка. — У каждого из нас свой остров и свой глава общины.
— Ты думаешь, план Хо-Хака потерпит неудачу?
— Да, мне так кажется.
Мы развернули лодку и стали возвращаться к ренсовому острову, находившемуся от нас в одном-двух пасангах.
— Могу я говорить? — снова спросил я.
— Говори.
— Ты носишь на руке золотой браслет, — заметил я. — Откуда он у тебя, госпожа?
— Я запрещаю тебе разговаривать! — внезапно выходя из себя, воскликнула она.
Я замолчал.
Мы причалили лодку к острову, и я большими охапками перенес ренс с плота на крытую площадку, где он хранился.
— Сюда, — скомандовала она, указывая на маленькое круглое отверстие, служившее входом в ее крохотную хижину.
Я был удивлен. Я полагал, что мне снова придется провести ночь под открытым небом, привязанным к воткнутому позади ее хижины шесту.
— Залезай, — повторила она.
Я опустился на четвереньки и, наклонив голову, прополз через круглое отверстие, оцарапав плечи краями ренсовых стеблей. Девушка последовала за мной.
Хижина едва достигала восьми футов в длину и пяти в ширину. Стены постепенно переходили в потолок, возвышавшийся над поверхностью острова фута на четыре, не больше. Такие хижины обычно использовались только для сна.
Забравшись в этот шалаш, девушка несколько раз ударила лежавшим на полу металлическим бруском о кремень, держа его над небольшой медной чашей. Высеченные искры упали на сухие лепестки ренса. Пламя быстро занялось, и она, используя как спичку кусочек ренсового стебля, перенесла огонь в крохотную заполненную жиром тарлариона лампу, также находившуюся в неглубокой медной чаше. Я смог рассмотреть ее нехитрые пожитки. Здесь был узел с одеждой и небольшая коробочка для каких-то женских мелочей. У стены лежала скатанная циновка, на которой она, очевидно, спала. Рядом стояли миска, пара чашек и три бутылки из высушенных и выдолбленных тыкв. Б миске лежали скудные кухонные принадлежности; плоская палочка для размешивания пищи и вырезанный из корня ренса небольшой ковшик. Сюда же она положила нож, которым я резал ренс.
— Завтра праздник, — сказала она и вызывающе посмотрела на меня.
В скудном свете крохотной лампы я мог видеть только часть ее лица и контуры тела. Она закинула руки за голову и развязала стягивающую волосы лиловую ленту.
В тесной хижине мы стояли на коленях друг против друга; нас разделяли каких-нибудь несколько дюймов.
— Если ты дотронешься до меня, ты умрешь, — пообещала девушка, рассмеявшись и встряхнув упавшими ей на плечи волосами.
— Завтра на празднике я выставлю тебя в качестве приза для девушек, мой хорошенький раб, — вдруг сказала она. — Повернись.
Я повернулся к ней спиной.
— Руки вместе! — последовала новая команда.
Я повиновался, и она своими не по-женски крепкими руками связала мне запястья гибкой болотной лианой.
— Вот так, мой хорошенький раб. Можешь повернуться.
Видя, что ее обращение вызывает во мне ярость, она старалась еще больше подлить масла в огонь.
— Раб хорошенький, — смеялась она. — Счастлива будет та девушка, которая выиграет на празднике такого хорошенького раба!
Я молчал.