Тайная смерть Катарины Кох: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Конечно, у тебя в голове! Мне ведь нужен только ты! Именно к тебе я и послал этого пугливого и недалекого софиста, гордо именующего себя философом! – подтвердил голос.

– Зачем? – удивлённо спросил я.

– Нет нужды шевелить губами и привлекать к себе тем самым излишнее внимание. Не дай Бог, сочтут сумасшедшим и начнут принудительно лечить, – голос засмеялся. – Электрошоком! Поэтому просто проговаривай то, что хочешь сказать, мысленно. Только, прошу тебя, четко и ясно. А то этот "философ" такого намешал, что мне стоило большого труда разобраться, что же он хотел сказать.

Ощущение было странным. Я видел взгляд Лютера, обращённый в сторону, но в то же время он будто прожигал меня насквозь. Я стоял совершенно неподвижно, и не было нужды двигаться. По-моему, я даже не дышал.

– Хорошо, – медленно и мысленно сказал я, – Мне кажется, у меня получается. И чего же ты от меня хочешь?

– Прежде всего, я хочу, чтобы у нас с тобой, как вы сейчас говорите, завязался контакт. Надёжный и продуктивный.

– Для чего тебе это нужно? Тебе нужна какая-то помощь? Почему именно от меня?

– Слишком много вопросов для первого раза. Пока что я удовлетворён результатом сегодняшнего, так сказать, общения. Ты даже не попытался убежать. Теперь я уверен в своём выборе.

– То есть, ты хочешь сказать, что ты ждал меня?

– Да, и более того. Я, как самый старший здесь…

– Положим, самый старый здесь я! – раздался откуда-то справа и сзади скрипучий голос.

– Ты опять не расслышал, Роланд! Я сказал "старший"! – ответствовал доктор богословия.

“Это же статуя Роланда!” – догадался я. Оглядываться не требовалось – я уже достаточно хорошо представлял себе географию Марктплатц. Роланд стоял, прислонившись спиной к Красной Башне.

– Старший! Ладно, пусть так и будет, – проворчал Роланд, а Лютер обратился ко мне.

– Так вот, я как самый старший здесь, посодействовал твоему скорейшему прибытию в землю Саксония–Анхальт. Но подробно мы с тобой поговорим об этом потом. Сейчас отправляйся домой и постарайся заснуть. Сюда снова придёшь через двадцать девять дней, в это самое время. Не забудь – ровно через двадцать девять дней! Впрочем, я найду способ тебе напомнить.

– А… что, мне раньше нельзя сюда приходить? – растерянно подумал я.

– Я имел в виду, сюда, ко мне… к нам. В остальное время ты волен ходить куда захочешь, и делать всё, что заблагорассудится. Иди!

– Иди! – эхом повторил Роланд.

… В себя я пришёл уже в трамвае. То есть, только сидя в вагоне, я снова задышал нормально, меня немного поколотило, потом дрожь прошла, но я не успокоился, нет! Случившееся просто не умещалось у меня в голове, этому не было никакого логического объяснения, этого вообще не могло и не должно было случиться!… Однако, случилось. А что случилось? Не знаю… Проще всего было бы считать это происшествие сном или пьяным бредом, но вот беда – я не спал, и остатки алкоголя выветрились давно и полностью. Я был трезв, настроен вполне критично и адекватно. Я ответил себе на все возможные вопросы по поводу даты, времени, места действия и паспортных подробностей своих и своих родных и знакомых. Я щипал себя до синяков, прижигал палец зажигалкой, старательно читал все вывески и названия остановок. Нигде, ни в одном из этих действий я не допустил ни одной ошибки, не отреагировал неверно. Значит, всё это действительно со мной произошло.

Домой я добрался совершенно разбитым. Голова пухла от мыслей, сердце билось неприлично часто и сильно, во рту было мерзко от нескольких сигарет, выкуренных подряд, одна за одной. Какая уж тут трубка! Трубка требует спокойствия и сосредоточенности, а у меня сейчас не было ни того, ни другого. Разделся, лёг, предвкушая бессонную ночь и завтрашнюю головную боль, и сразу же уснул.

***

В воскресенье утром он подходит к зеркалу. Он снова и снова всматривается в своё лицо. Он не узнаёт себя, вновь и вновь подносит к лицу руки, но руки опускаются, не смея прикоснуться к этому лицу, к лицу чужого человека, а что такое чужое лицо?.. А что такое вообще лицо для того, кто не хочет быть отсталым, закомплексованным дегенератом? Он смотрит на своё лицо, время от времени бросая взгляд на часы. Дозированный контроль за формированием привычки. А что такое привычка, как не покой, абсолютный и незыблемый? Но эти шрамы, шрамы...

***

Храм был великолепен. Он по–хозяйски возвышался над Рыночной площадью, он властвовал над ней. Типично немецкая постройка, восхищающая красотой линий, потемневшими от времени мощными стенами, патиной на куполах. Весь день было пасмурно, казалось, вот–вот пойдёт дождь, но ближе к вечеру выглянуло солнце и расставило акценты, углубило контрасты, очертило смысл. Храм ещё больше почернел на фоне предзакатного неба. У меня оставалось ещё несколько чистых кадров, я бродил вокруг храма, выискивая выразительные ракурсы. Это были одни из первых моих выходных, и я решил провести их в городе, чтобы, когда приедут Ира с Серёжкой, показать им всё это великолепие на правах, так сказать, старожила. (Когда же они приедут? Что–то писем от Иришки нет давно...)

Странное освещение, когда небо, закрытое тучами, освещается снизу отраженными от земли солнечными лучами, меняло настроение – оно стало приподнятым, я ждал чего–то, стоя у храма. Через боковую дверь туда входили люди. Зазвонили колокола, и они ускорили шаги. И тогда, сам не знаю, зачем, я тоже вошёл в храм.

Бело–голубые стены, росписи эпохи Ренессанса, отполированные временем деревянные скамьи, на которых сидит самая разнообразная публика, богатый алтарь, органные трубы, и везде – электронные табло с номерами псалмов и стихов. Люди рассаживались и доставали молитвенники, только я стоял у входа с фотоаппаратом в руках.

Кто–то тронул меня за плечо. Я обернулся. Сзади стоял мужчина в длинных чёрных одеждах. Он показал на фотоаппарат и тихо сказал что–то. Как я понял, мне запрещалось фотографировать. Я кивнул и спрятал камеру в сумку. Мужчина покивал головой и , видимо, поняв, что перед ним русский, показал руками, мол, либо садись, либо выходи совсем, нечего мешать людям молиться. Я сел, и вовремя, потому что у алтаря уже появились певчие в таких же чёрных одеждах, а вслед за ними вышел священник в зелёной рясе и чёрной шапочке.

Звуки органа наполнили храм, влились во все закоулки и щели, заставили сидящих подняться. Все открыли молитвенники. Я заглянул в книжку соседки по скамье – ноты и стихи на немецком.

Прихожане пели вместе с певчими, а я стоял вместе с ними, испытывая доселе неизвестное мне чувство – чувство Неземного. Люди садились и вставали, и я садился и вставал вместе со всеми, и чувства переполняли меня. Я ощущал приобщение к чему–то великому, пока ещё не понятому мной. Я растворялся в переливах органной музыки, губы мои непроизвольно повторяли незнакомые слова. Я не знал этих слов, я вообще не знал немецкого, но я чувствовал...

Служба кончилась. Люди потянулись к выходу. Я встал со скамьи.