Степь раздольная далеко вокруг
Широко лежит,
Ковылой-травой расстилается!..
А.Кольцов
Степь была огромна, беспредельна. По утрам падал туман, росы мочили поднявшиеся (только бы косить!) травы. После раннего июньского восхода солнце сушило землю, поднимался несильный прохладный ветерок, всегда почти одинаковый, — в левое ухо, — и начиналось бесконечное — до горизонта и до вечерней темноты — колыхание моря трав, подернутого словно пенными гребешками прибоя метелками ковыля.
А на следующий день — то же, а на следующий — то же... Ехали севернее Дона, далеко не уклоняясь от реки, но стараясь попрямее к Итилю. Полтораста всадников, двести сменных и вьючных коней — караван солидный. Олгерд послал бы Кориата одного, но представительство в Орде требовало солидности. Пришлось пристегнуть к главному послу еще двух князей: Семиона Свислочьского, да Якова, а проще — Яшку, который давно уже был мальчиком на побегушках у Олгерда, забитый, затертый, неимущий, но шустрый, умный, неунывающий и всем заметный, а происходивший от самого Витенеса и (без дураков!) имевший княжеский титул. Он-то еще в Вильне больше всех и глянулся Кориату как помощник, по его просьбе и попал, как кур в ощип, в это посольство, — на фиг бы оно ему облокотилось, он и в Вильне себя неплохо чувствовал, а тут — татары! Ни за что, ни про что башку снесут — и не заметят! Да что поделаешь — с Олгердом разве поспоришь?
В начале путешествия хорошо думается, и Кориат пытался думать, раскладывать по полочкам, что да как: как вести себя в Орде, к кому подкатиться, кого больше ублажать, кого меньше, с чем поторопиться, а с чем погодить, но... Колыхались травы, тянулась дорога... Вставали холмы, путались под ногами речки, манили тенью прибрежные рощицы — Великая степь обволакивала, поражала, заражала сонным спокойствием. И равнодушием. Не то мать, не то мачеха — баюкает, а зачем? Успокоить? Отвязаться? Заманить?
Ни то, ни другое, ни третье... ничего. Кориат не знал Орду совсем, не знал ее и никто из его подручников. Не выходило планировать, прикидывать. Все должно было увидеться только на месте. На то и был расчет Олгерда. Так стоило ли забивать себе голову?
Брызгали из-под копыт куропатки, разбегались неспешно непуганные дрофы, висели чуть заметными точками в небе коршуны. Или ястребы? Проводник говорил — беркуты. Да какая разница! Часто у горизонта появлялись и исчезали небольшие стада каких-то быстрых животных. Проводник равнодушно махал рукой: дикие ослы — бегают быстро, угнаться тяжело, мясо плохое — жесткое, вонючее. Бей дрофу — мясо нежное, вкусное, и скакать никуда не надо.
Кориат скучал в седле, вспоминал длинные беседы с Олгердом, и предприятие их, задуманное вроде бы неплохо, казалось ему все более и более сомнительным. «Конечно, взгляни Орда благосклонно, и Русь сразу шелковой станет, да и Хунгария с Польшей хвосты поприжмут, оглядываться начнут. Только как к этим косоглазым подкатиться? В Москву бы мне, к князь-Семиону! Там и меды забористые, и мужики, слыхал, пьющие, и девки как пышки — белые, чистые, красавицы... Эх!» — и вспоминается Кориату Маша.
Маша стала его роком, незаживающей раной. Казалось бы — все уж, прошло и прошло, и быльем поросло. Двенадцать лет прошло! Но чем дальше она уходила, тем чаще он ее вспоминал (старость, что ли, подходит?), каждый ее жест, каждый вздох тогда, в те пять (пять всего! дурак! не мог еще хоть неделю погостить!) дней, когда он взял ее, не сопротивлявшуюся, безропотную, удивленный бездонный взгляд огромных глаз, робкие вздохи наслаждения потом, и вся, вся она!! Такая невыразимо прекрасная и чистая, как родниковая вода в горстях, которую хватаешь ртом жадно в знойный день, и не можешь напиться, и боишься расплескать...
И все женщины, которых он хватал потом, чтобы забыть ее, только обостряли воспоминания о ней, только подтверждали, что лучше ее нет и не будет.
Это потом, много позже он понял, что лучше не найдет, и не потому, что лучше не бывает, а потому, что реальность никогда не победит воспоминаний, несбывшуюся мечту, разве что самой стать воспоминанием... несбывшимся, — да разве ему от этого легче?!
«Да-а! В Москву бы... А нельзя! Вот и гляди теперь... на татарочек».
— Князь! Река! — дозорный подскочил радостный как пряник.
«Ну, слава тебе, Господи! Итиль! Далека дорога, а и ей конец приходит». Теперь только переправиться — и Сарай. Кориат ткнул шпорой своего Гнедого, тот охотно перешел в галоп.
— А ну, молодцы, прибавь!
С веселым гоготом дружина устремилась за князем.
* * *
К воде выскочили не скоро — степь, как море, скрадывает расстояния, — и остановились, потрясенные громадностью и величием реки. С Доном и сравнивать было нельзя. И сразу увидели — нечего и думать переправляться самим. Нужны были лодки.
Правда, три большие ладьи шли снизу, дозорные давно их заметили, но подойдут ли? Не забоятся? Ведь их целая рать на берегу — что у таких на уме?
Ладьи шли под парусами, но ветер был слабоват, путешественники маневрировали, помогали себе веслами, от берега, однако держались не ближе полета стрелы, хоть это было и невыгодно.
Кориат велел кричать по-русски, чтобы помогли. То ли услышали родную речь, то ли по виду и снаряжению определили, что перед ними не враг — ладьи повернули к берегу. Пристать, правда, не спешили. Осторожно выспрашивали, кто такие, откуда. Кориат знаком велел дружине молчать, говорил один:
— Из Киева мы! Послы тамошнего князя! В Сарай путь держим. Помогите переправиться, мы заплатим.
Поговорили, поторговались. Купцы как-то жались, Кориат не мог понять — отчего.
Лодки сцепились, и два богато одетых бородача сошлись на палубе средней. Хозяева советовались.
Это были действительно хозяева стругов, московские купцы Кузьма Ковырь и Василий Мишинич. Кузьма говорил компаньону, зыркая изредка на берег:
— То, что многовато их — ладно. Но если б свои. А то видишь, главный их — безбородый. И дружины половина — без бород. Не иначе как литвины. С этими ухо надо востро держать.
— А может, ну их к черту? Бог поможет! Там вон татары перевозом занимаются. Сказать им да и плыть.
— Лишняя деньга на дороге не валяется. А они ребята не нищие — в Сарай едут!