Мертвых похоронили, раненых вместе с захваченными оружием и доспехом на подоспевших подводах отправили в Бобровку. Живых коней переловили, битых отволокли подальше в чащу на съедение воронью и прочей лесной нечисти. Завал с тропы убрали.
В общем, от всего происшедшего остался холм на «ближнем верхе», в сотне сажен от тропы, заботливо прикрытый дерном, — его уже через пять дней трудно будет принять за новый, — да помятый кустарник в овраге.
После обеда вернулись из засады дружинники. С добычей. Четыре израненных поляка ускользнули-таки из оврага, их-то, ослабевших, еле двигавшихся, и переловили поодиночке по дороге.
Как будто все сладилось гладко, но наверняка знать, есть ли спасшиеся и сбежавшие, а стало быть, узнали поляки о засаде или нет — было невозможно. Поэтому монах, оставив сторожей на тропе, быстренько убрался назад в Бобровку.
Никто не мог угадать последствий отчаянной монаховой проделки, да о ней и не знал никто. Однако эта незначительная, по общим меркам, стычка вдруг приостановила весь ход войны.
Поляки, захватившие, практически, уже всю Волынь, но так до конца и не разбившие Любарта, ощущавшие постоянно сильное противодействие, получавшие иногда и чувствительные удары, растянувшие свои коммуникации сверх разумного, так что начали опасаться за тылы, были изрядно измотаны. Но и сделать оставалось немного. И вот в самый ответственный момент, перед последним усилием, когда оставалось лишь взять Луцк, последнюю опору Любарта, и тем заставить его поднять лапы, случилось невероятное. Отборный отряд, посланный в обход Луцка в Любартов тыл, чтобы оттуда внезапным ударом захватить город и решить исход кампании, вдруг исчез без следа. Ну то есть просто как черт слизнул!
Скверно было, что точного маршрута отряда не знал никто, даже главнокомандующий, воевода Жигмонт. Его и не обсуждали, и не обговаривали. Посчитали: чем больше тайны, тем надежней. Да и хватились поздно, лишь тогда, когда Любартовы войска, по расчетам, должны были броситься либо назад, либо вперед, либо вовсе врассыпную, а они стояли без признаков беспокойства и прикрывали все дороги на Луцк в ожидании польской атаки.
Кинулись искать по дорогам, забирались далеко, глубже в лес, даже натыкались на литовские заставы, но не нашли никого, ничего, хоть бы подковы обломок!
Произвели разведку боем в том направлении, куда ушел пропавший отряд. Но наткнулись (как уж не повезет, так кругом!) на Бобров полк, получили жестокую трепку, потеряли кучу народу и отошли на исходный рубеж.
И через два дня после этого боя в ставке Любарта появились польские послы с предложением перемирия. У бедного Любарта ум за разум заезжал от случившегося: на последнем рубеже, за шаг до победы — и остановиться! Что с ними?! Бог их ослепил или бес попутал?! Или подвох какой? Почему?!!
У него хватило присутствия духа или, если хотите, наглости потребовать, как условие для начала разговора, отвести войска на границу Луцкого княжества. И — новое чудо! — условие поляки приняли, отошли!
Только тут Любарт поверил в чудесное спасение, перевел дух и крепко поблагодарил и Христа, и Перкунаса на всякий случай, за избавление от страшной опасности и осторожно начал переговоры.
Причины такого поворота событий и все обстоятельства выяснились только осенью, когда, выговорив для себя крохи по порубежью с Польшей, а оно шло теперь по границам Луцкого княжества, заключили мир, возвратились домой и разобрались с потерями и приобретениями. Хотя какие уж тут приобретения! Но если бы не монах... Его подвиг оценили все. Бобер за спасенную Бобровку, Любарт за сохраненный Луцк и неожиданный результат уже полностью проигранной войны, Кориат за сбереженного и уже крещенного боем сына, — все готовы были на руках его носить.
Монах блаженствовал, но смущался.
— Полно, полно, братие! Каждый делал что мог — нам повезло больше. Что ж нас теперь — в ж... что ли целовать?
* * *
Однако эта неожиданная удача, улыбнувшаяся Любарту в конце летней кампании 1348 года, была ничем (да и не заметалась никем, кроме самих волынцев) по сравнению с общелитовскими бедами, сильно смахивавшими, если призадуматься, на катастрофу;
Подольские и галицкие земли отваливались под влияние хунгар. Волынь была практически вся потеряна. Кейстутовы владения разорены Орденом. Русское население роптало: мало того, что мучают и казнят христиан, русскими жизнями оплачивают собственные неудачи — ведь на Стреве полегли в основном русские.
А вокруг Литвы поднялась непробиваемая стена. Польша еще в 1345 году уговорилась с Орденом в Калише, уступив ему все Поморье (которое она все равно не могла бы держать) за Куявскую и Добжанскую земли. Католики сговорились, и вбить между ними клин вот уже три года не мог даже Кориат.
Но Казимир, трезво оценивая свои силы, понимал, что завоеванное одному не удержать. Поэтому вел активные переговоры с Луи Венгерским, требуя помощи против Литвы и обещая территориальные уступки. За счет завоеванных земель, разумеется. И здесь он встречал понимание и рассчитывал на поддержку.
Орда гневалась за дерзкий прошлогодний набег. Западные окраинные улусы Орды, Перекопский и Ямболукский, разбойничали в Подолии.
Москва, видя внутренние нестроения в Литве, особенно чувствуя русские обиды, потянулась восстановить свое влияние в исконно русских областях — Смоленской, Дебрянской.
Ну а с запада главная головная боль — Орден! Орден, он Орден и есть...
У Олгерда голова шла кругом. С чего хотя бы начать, за что зацепиться? И посоветоваться не с кем. Хотя он и не любил советоваться, и поступал всегда по-своему, но сейчас настал момент, когда неплохо бы выковать общую платформу, сжать, сдавить братьев в крепкий кулак. Но на традиционном Большом Совете, который Олгерд собирал дважды в год, осенью и весной, в перерывах между летней и зимней кампаниями, на сей раз единодушия не было. Кейстут прямо чокнулся со своей ненавистью к Ордену, готов был немцев зубами рвать, один идти, партизанскую войну начинать, только не переговоры. Любарт не мог глаз отвести от Польши. Явнут... Тот вообще был не в счет, наиболее здраво судил Кориат. С ним-то, распустив Совет, и остался разговаривать Олгерд. Почти всю осень проговорили, а в начале декабря наладился Корнат в Мальборк.
Когда он уже сидел в Ордене, стало известно, что поляки (в ноябре 1348-го) подписали договор с чешскими Люксембургами, полностью обезопасили себе тылы и, стало быть, с ними теперь разговаривать о чем-либо совершенно бесполезно.
Оно и у Ордена-то руки были полностью развязаны, но Кориат предпринял какие-то невероятные, невиданные усилия и, просидев всю зиму в Мальборке, истратив море денег, перепоив по обыкновению половину Ордена и подружившись-таки с Генрихом фон Арфбергом, сумел убедить и Grossmeister'a, и его магистров, что война с Литвой, даже победоносная, будет стоить Ордену большой крови и жестоких потерь, ведь так всегда было раньше (с чем рыцари не могли не согласиться), и привез Олгерду в марте 1349 года более-менее надежное обещание Великого магистра, что в этом году Орден не предпримет против Литвы ничего решительного, хотя за пограничные конфликты не ручается.
И на том спасибо! Вздохнув чуть свободнее, Олгерд оглянулся на восток. От кого отмахиваться? К кому идти на поклон?
Орда висела не только с востока, но и с юга, и силища была немеренная, так что в первую очередь следовало «замазать» ее. Русь была ближе, понятнее, с ней и сговориться было несравненно легче. Хотя бы даже на почве религии. Но чем она могла помочь? Только своим невмешательством? Вмешаться сейчас она и так вряд ли бы захотела. Даже загородить собой от татар как следует не могла Ведь двинь летом Орда хоть пальцем, с юга, в обход Руси — и Литва костей не соберет! Ох, Орда, Орда...
И задумал Олгерд обхитрить не Орду — судьбу... Послать к татарам самого ловкого своего помощника. Не знал он, что в марте (Кориат только из Ордена возвратился) поляки уже подписали какой-то договор с Ордой. И... Эх! Вот судьба!.. Поехал Кориат. Не поехал бы — может, и не читали б вы эти строки...
6