«Что-то стряслось с парнем, надо будет узнать. Что там Вингольд про «умом тронулся» сказал?»
А освобожденные идут и едут, идут, едут, идут...
— Да сколько же их?! — восхищенно вскрикивает Патрикий.
— А тыщи четыре будет! — ответствует Вингольд гордо.
— Как же они такую ораву гнали, не боялись?
— О! Они их цепями сковали, ремнями повязали по десять-пятнадцать человек, так и гнали. Вот и...
— Вот и пополнение тебе, Любарт! — Олгерд смотрит на Дмитрия. — Одеть есть во что, посадить есть на что! Выбирайте — да на конь. А уж пылу у них теперь, после плена, после обид, думаю, на десятерых у каждого.
«Это мысль! — Дмитрий прикусывает губу. — Только куда их? Если по полкам, как бы беспорядка, да сумятицы не получилось, а если отдельно, то какая на них надежда? Ведь это все, считай, небывальцы. Сколько они в плену торчат? А если и опытные, то к порядкам нашим, к строю непривычны...»
— А, Дмитрий? Что молчишь? — удивляется Любарт.
— А что говорить? Оденем. Посадим. Спасибо, Великий князь! Я просто подумал — ты их поделишь...
— Зачем же? — Олгерд посмотрел вроде даже с упреком: что ж, мол, ты меня жмотом-то числишь? — Но все-таки! Неужели ты всех на конь посадишь?
* * *
Лишние табуны угнали на следующий день, 7-го сентября. Еще три дня разбирались с полоном и добычей. Наконец, 11-го обозы потянулись на север. Каждый князь организовал свой конвой, и, несмотря на предупреждения и угрозы Олгерда, полусотней никто не обошелся. Все завидовали друг другу, а больше всего кивали и оглядывались на Любарта.
Тот с позволения Олгерда отобрал, снарядил и посадил на конь около девятисот бывших ордынских невольников. Были эти ребята, правда, слабоваты, измождены, — в плену не растолстеешь, — так что с собой Дмитрий решился взять лишь три с половиной сотни, бывальцев, и только тех, кто покрепче. Все они, молодые, преисполненные благодарности, бодрости и надежд на будущее, готовы были за спасителей своих идти в огонь и воду, и горы своротить.
Любарт с Дмитрием ловко этим воспользовались. На охрану своих обозов из регулярного войска они выделили строго пятьдесят человек из хозяйственной сотни, во главе с завхозом всего волынского войска, хитрющим жидом Ефимом. В его распоряжение поступило больше полутысячи освобожденных молодцов. Таким войском Ефиму никогда командовать, конечно, не приходилось, но он повел себя совершенно хладнокровно — это был настоящий завхоз. За день развел и рассовал по одному ему известным местам в обозе полученных от Дмитрия помощников, а вечером пришел просить еще.
— Боже милосердный! Ефим! Я думал — этих половину не пристроишь, а ты?!
— В хозяйстве все уже пригодится, князь! Пока дают — бери, а начнут бить — так беги, как говорил мой покойный папа. Такого случая, как мне кажется, больше уже не случится, так зачем же, я спрашиваю, упускать момент? У меня повозок одних больше четырех сотен, так кого мне на них прикажешь сажать? А там раненые, больные. Кто их успокоит? А если в дороге слетит только одно колесо? А кто напоит и накормит такую ораву лошадей? Нет, я вас спрашиваю — кто?
— Ну, если только бабы. Мужиков у нас просто нет.
— Так давай уже и баб! Разве баба не работник? Разве она в походе сделает меньше мужика? Я давно хотел вам обоим сказать!
— Что?
— Что баб в поход в обозе не берем — зря!
— Ты, Ефим, очумел! Бабы в войске?!
— Ну вот! Нет, вы посмотрите, он весь в деда! Тот тоже не выносил бабского духу на войне.
— А ты знал деда?
— А кто его не знал? Он же взял меня в плен у хунгар, и что интересно — не пришиб, а оставил жить, и недурно жить... Но что баб не использовал — это был один из его очень немногих недостатков, да. Ведь баба и пошить, и постирать в походе может лучше, чем мужик. А больного, раненого обиходить? Да оно и ночью иногда, того...
— Брысь!
— А что я уже такого сказал? Не велишь — не надо, я не буду биться в стенку головой. Но сейчас-то!..
— Что?
— Ты пообещал баб в обоз.
— Так они все равно в обозе поедут!