было ими произнесено.
Они-то, может быть, забыли, да я помню ка-
ждый взгляд, каждый жест, каждое слово. А мо-
жет быть, это только естественно, что они за-
были.
И ведь они немалого достигли. Я старался по-
меньше вмешиваться, так оно было лучше. Так мне
велел и Джон Вебстер в ту далекую ночь. Потому
Джон Вебстер и сделал то, что ему пришлось
сделать, чтобы закрыть наглухо город Женеву.
Конечно, Джон Вебстер. Кто же еще. Кроме него, некому.
Он думал, что всех людей запер там и освободил
Землю для псов. Но он забыл одну вещь. Вот именно
забыл. Он забыл про своего собственного сына с его
компанией лучников, которые с утра пораньше
отправились в лес играть в дикарей и дикарок.
И ведь игра обратилась горькой действитель-
ностью почти на тысячу лет. Пока мы их не нашли
и не доставили домой. В усадьбу Вебстеров – туда, откуда все пошло.
Наклонив голову и сложив руки на коленях, Дженкинс продолжал медленно качаться. Поскрипывало кресло, и ветер гулял под застрехой, и дребезжало окно. И камин с его прокопченной глоткой толковал что-то про былые дни, про других людей, про давно отшумевшие западные ветры.
Прошлое, думал Дженкинс . Вздор. Безделица,когда впереди еще столько дел. Еще столько про-
блем ожидает Псов.
Например, перенаселение. Уж сколько мы о нем
думаем, сколько говорим. Слишком много кроликов, потому что ни волкам, ни лисам не разрешается их
убивать. Слишком много оленей, потому что
койотам и волкам запрещается есть оленину.
Слишком много скунсов, слишком много мышей, слишком много диких кошек.
Слишком много белок, дикобразов, медведей.
Запрети убийство – этот могучий регулятор –
и разведется слишком много живности. Укроти