Барьер: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Натянутой струной звенит «вечная» проблема взаимоотношений мужчины и женщины. И нам представляется весьма привлекательным реально-фантастический подход к ней известной немецкой писательницы из ГДР Кристины

Вольф. Она не считает «рыцарство» чем-то раз и навсегда определенным понятием, а существенно расширяет его, сопоставляя с прогрессом общества, ибо убеждена, что если при социализме человеку больше дано, то с него,

естественно, и больше спроса. Причем, К. Вольф нисколько не склонна идеализировать настоящее и будущее, сентиментально вздыхать по прошлому.

В интервью журналу «Вопросы литературы» в 1970 году писательница сказала: «Быть может, самое главное, к чему мы должны стремиться, – это с беспощадной правдивостью рассказать о собственной жизни, возможно, это и будет нашим настоящим вкладом в литературу… Самый мой заветный замысел – самый трудный и сложный – это создать жизнеописание людей моего поколения, рассказать о том, что они пережили и переживают, рассказать о всех противоречиях, глубоких конфликтах и трудностях, которые они преодолели. Подходящей формы для такой работы, которую трудно будет втиснуть в традиционные литературные рамки, я пока не нашла».

Не станем утверждать, что именно поэтому К. Вольф решила обратиться к фантастике. Но то, что этот жанр создает для поиска практически безграничные возможности, совершенно очевидно, неоспоримо доказано великолепной практикой мировой литературы.

Приглядитесь внимательно, и вы поймете, даже ощутите, как удачно, внешне легко, мастерски К. Вольф сочетает фантастику с традиционным приемом своих предшественников. Вымысел тесно переплетается с социалистической, интернациональной реальностью и создает удивительно колоритную гамму внутренних душевных сдвигов у героини и в ее мыслях. Почти волшебная Девушка, находясь в эпицентре жизни новой Германии – на главной улице столицы ГДР Унтер-ден-Линден, совсем не ради сомнительной грусти возвращается к событиям недавнего прошлого – ужасам фашизма, руинам войны и разбитых судеб и надежд, торжеству и благородству, щедрости и гуманности освободителей. Она встречается со своей беззаботной, светлой юностью и отчетливо сознает, что такая жизнь и стала возможной великой жертвенностью других.

И теперь, спустя много лет, Девушка понимает несовершенство тех отношений, которые складывались у юной студентки с любимым человеком, излишнюю праздность, порой неопределенность не только личных, но и общественных интересов. Ведь, согласитесь, создание семьи, получение образования, труд – далеко не личное дело.

Принятие в себя сознания нового качества возвышает современную героиню над Девушкой из приятного сна, но, напомним, абсолютно реальной в недавнем прошлом.

К. Вольф не обходит своим критическим взглядом, причем довольно жестким, другую половину человечества.

И если в рассказе «Унтер-ден-Линден» молодой ученый

Петер находится больше в тени событий, «за кадром», то в рассказе «Житейские воззрения кота в новом варианте»

писательница мягко, ненавязчиво, проникновенно рисует несовершенство, витиеватость, а по существу, глупость жизненных устоев и миропонимания «сверхученого» кота

Макса с «хитрым» кибернетическим умом. Его образ –

главный в рассказе. Писательница создает современный вариант романтической немецкой сказки о Коте Мурре, самодовольном и пресыщенном жизненными благами, предназначенными, по его убеждению, только ему одному, как самому умному и ученому. Но мы-то видим, что вся современность кота Макса только в том и состоит, что он почему-то вдруг считает себя властелином кибернетики и полагает, что «людские проблемы легко поддаются схематизации», а «душа – реакционная выдумка». В нем напрочь отсутствует даже намек на традиции «рыцарства»

в их лучшем, широком, современном понимании. Буквально на глазах нравственная позиция «ученого» Макса становится полностью несостоятельной, когда он пытается усовершенствовать якобы научно обоснованную систему

«Тотчелсчас» – «Тотального человеческого счастья» и объявляет лишними «отвагу», «самоотверженность», «сострадание». Макс предстает перед нами не только твердолобым «физиком»-прагматиком, которому не до «лирики».

В силу своих эгоистических интересов, стремления к личному благополучию он бессердечен и духовно пуст.

Искреннее стремление к объективности, серьезность размышлений К. Вольф над проблемами общественной и личной морали при социализме, критика бездуховности и делячества, черствости и безразличия не могут не вызвать симпатии. Сказочно-фантастический прием создает непринужденную атмосферу для понимания махрово-мещанских хитросплетений всех «максов» без исключения. И в этом нам также видится новое благородство в душе и совершенство в сознании, к которому страстно призывает К. Вольф, существенное прибавление к научно-техническим, экономическим, социальным достижениям. «Максы» ярко высвечиваются в новом мире «вечно вчерашними» инородными телами.

Раскрыть «элегантно» замаскированную разновидность современного мещанства непросто. Не менее сложно показать истинные замыслы льстивых, навязчивых «друзей».

Румынский писатель Камил Бачу предпринял довольно успешную попытку развенчать стандарты «американского образа жизни» в остропародийном рассказе «Цирконовый диск». С едкой иронией он описывает почти фантастические хитросплетения событий, связанных с появлением над территорией США летающего объекта, сознательно принимаемого военными за советский спутник-шпион. Высмеивая всю нелепость, надуманность «серьезных» размышлений авторитетных специалистов, писатель предупреждает, что в небылицах заинтересованы прежде всего главари военного бизнеса. Именно они заказывают музыку «красной опасности» «руки Москвы», «прав человека» и шпиономании. Им неведомы даже общепринятые нравственные нормы, при внешней респектабельности, не говоря уже о способности понять людей нашего мира. Они просто их не знают, кроме, конечно, «максов».

Современно и глубоко интернационально звучит тема нравственного роста на достойных примера исторических традициях в небольших рассказах югославского писателя

Милорада Павича «Пароль» и «Тайная вечеря». Народная память свято хранит трагические страницы освободительной войны народов Югославии против фашизма. Они волнуют и сегодня. Ведь это была борьба с врагом, вознамерившимся превратить оккупированную землю в страну рабов наподобие средневековых «псов», показанных в повести Э. Гейереша «Храни тебя бог, Ланселот!».

Поэтому так поучителен рассказ о магическом проникновении в «природу вечерних песен», которые пели юному поколению народные мудрецы. Символично, что среди песен была и русская о верных, искусных и отважных казаках. Именно эта песня, прочувствованная и принятая сердцем ребенка в детстве, бередила его душу, звучала в ней лучезарной мелодией мечты о свободе, о счастливой жизни. Вера в мечту, благородное воспарение духа в детстве прочно вошли в жизнь, и в лихое время схватки с ненавистным врагом подвигнули уже взрослого человека на сознательный гражданский подвиг. Совершенно иная судьба ожидает человека, отдавшегося в иллюзорный мир мифических образов, поверившего в божественность жизни. Какими бы тайными, загадочными, внешне привлекательными такие образы ни казались, это всегда – духовные миражи, красивая бесплотная пустота.

Своеобразной вершиной, пиком нравственных исканий человека нового мира представляется в нашем сборнике повесть болгарского писателя Павла Вежинова (Николы

Гугова) «Барьер». Классическое триединство – время, пространство, человек – здесь вырисовывается и обозначается, объясняется применительно к изменившимся социальным условиям, по нашему мнению, наиболее философски глубоко и обоснованно. Барьер времени и всевозможные иные преграды и обстоятельства становятся менее условными, зачастую отчетливо видимыми. И как ни парадоксально, писатель достигает прояснения также классическими приемами фантастических допущений. А допущения, в свою очередь, открывают и показывают новый качественный рубеж (и тоже барьер!) социального видения и приобщает к нему читателя.

На первый взгляд в лирической драме умудренного творческим и житейским опытом Антония и молодой Доротеи нет ничего необычного. Но присмотритесь, вникните в суть происходящего, в движение явлений. Она выше повседневности, феноменально близка к идеалу. И в этом ее реальность для Антония. Но сам-то Антоний, хотя и глубоко творческая натура, да к тому же и человек известный, но слишком уж обычный, консервативный. И в силу ограниченности взгляда на сложности и превратности судьбы не может считать нормальным то, что не понимает, не умеет, чему так и не научился. Он вроде согласился воспарить вместе с Доротеей, но высота полета – отношений между ними – испугала композитора, в музыке которого немало высоких нот. Антоний не выдержал «мажора»

и приземлился. Страх, жизнь с оглядкой победили в нем возможности для совершенства. Он, конечно, знал о великом потенциале человека, но самому Антонию недостало разве что самого малого – «безумства храбрых». Это малое, а попросту трусость Антония и погубила Доротею.

«Подобно многим нормальным людям, я инстинктивно воспринимал как ненормальное все, на что сам не был способен. Или то, что другие делали не так, как я. Теперь я прекрасно понимаю, что это не что иное, как проявление невежества и посредственности», – размышляет Антоний, бичуя себя.

Теперь, после того как трагедия произошла, только теперь Антонии Манев, тонкий музыкальный психолог, каким он себя считал, понимает, что рядом с ним был фантастический, редкий, почти неизвестный чудесный цветок. Но он загубил чудо «своим ничтожеством или слабостью». Примечательно, что Антоний не только признает свое несовершенство, но и понимает его взаимосвязь с окружающим миром и его проблемами. В одной из своих менее фантастических повестей, «Озерный мальчик», герой которой «делит» мир своей мечты с реальным миром, Павел Вежинов достаточно точно и резко говорит о таких сложностях: «Слишком много лиц, событий, зрелищ тянут в разные стороны душу человека, ставшую разреженной, как атмосфера на Марсе, которая не может удержать в себе ничего живого. И чем дальше, тем становится все более разреженной. Не знаю, что должно случиться, чтобы люди вновь обратились к себе, осознали себя, поняли свои настоящие чувства. А то они окончательно превратятся в муравьев, которые при встрече узнают друг друга не иначе, как на ощупь».

Однако Павел Вежинов не соглашается считать эти сложности роковыми. Он как бы полемизирует с западными писателями, нагнетающими пессимизм об опасности эмоционального истощения и обеднения человечества, и считает, что люди должны быть духовно богаче и будут таковыми.