На этот раз я промолчал, понимая, что, чем дольше буду говорить с ней, тем хуже для меня. Я вообще не собирался спорить с ней по поводу ее сомнительных научных теорий.
Кто-то сдвинул пуговицу силой мысли. Дело большое. Не такой уж я серый человек, чтобы не знать, что такое, к примеру, парапсихология. Но летать?.
– Прекратим этот разговор! – пробормотал я. – Обо мне не беспокойтесь, я как-нибудь справлюсь с собой.
Юрукова деланно улыбнулась.
– Я вам дам таблетки, – сказала она. – Будете принимать их три дня по три раза. Потом опять придете ко мне.
– Спасибо.
– И ни в коем случае не тревожьте Доротею. Не расспрашивайте и не разубеждайте ее. Она, естественно, верит в то, что делает. Сейчас нам не следует ей противоречить.
Но если она опять вам предложит летать, то откажитесь, как бы она ни обижалась.
– Будьте спокойны! – неприязненно сказал я.
– А я беспокоюсь! Разве вы не понимаете, почему она проделала именно с вами этот, если можно так его назвать, эксперимент?
– Это меня больше не интересует! – сухо ответил я и вышел.
Домой я вернулся часа в два. Теперь я уже страшился не того, что произошло, а того, что произойдет. Я боялся нашей встречи с Доротеей, самой Доротеи, слов, которые мы должны были произнести. Я испытывал к ней непонятное чувство враждебности. Разве не была она незваным гостем, совершившим грубое насилие над моей личностью и человеческой природой?
Я не стал ее дожидаться. Когда стрелка часов приблизилась к четырем – времени, в которое она обычно возвращалась с работы, – я поспешно сел в машину и погнал ее куда глаза глядят. Заглянул в дневной бар гостиницы
«София», выпил сто граммов водки и только тогда набрался храбрости позвонить по телефону.
– Это ты, Доротея?
– Я, Антоний, откуда ты звонишь?
В ее голосе слышалась тревога.
– Из Союза композиторов, – хладнокровно солгал я. –
Сижу на заседании. Вернусь часам к десяти. Ты никуда не уйдешь?
– Конечно, нет. Ты же знаешь, что я никуда не хожу.
Я вернулся раньше десяти, ободренный водкой, которую смешал с большим количеством лимонного сока, опасаясь, как бы Доротея не заметила, что я пил. Может, время сотрет что-то у меня из памяти. Но знаю, что до последнего часа мне будет помниться ее взгляд. Что он выражал? Ищу и не могу найти слов для объяснения. Найти слова – значит понять все. Но, видимо, это мне не по силам.
В нем читались и надежды, и недоумение, и молчаливый вопрос, граничащий с ужасом.
– Привет! – сказал я как можно беззаботнее. – Ну что, скучала без меня?
– Ты же знаешь, что я никогда не скучаю, Антоний, –
тихо ответила она.
– Знаю, потому и спрашиваю.
Я продолжал играть эту жалкую комедию еще минут десять. Признался, что выпил одну-две рюмки в компании.
Но в отличие от нее умирал от скуки. Она улыбнулась, на душе у нее, видно, стало легче. Мое неестественное поведение она, наверно, объясняла тем, что я пьян. Пока я неожиданно для самого себя не проронил:
– Вот что, Доротея, завтра я уезжаю в Пловдив… На два-три дня.
– Зачем? – встрепенулась она.