Он оборвал себя самого.
– Я пошутил. Конечно, чужой. Знаете что? Пойдёмте поешьте чего-нибудь. У вас совершенно заморённое лицо.
– Спасибо, не могу. На улице меня дожидается одна девушка.
– Тоже сестра какая-нибудь? Ну, как хотите.
– Сколько я вам должен за работу?
– Какие у вас деньги? Купите себе на них леденцов.
Он отошёл к столу, написал несколько рецептов и долго объяснял Безайсу, что надо делать. Он настаивал на том, чтобы Безайс на другой же день привёл его к Матвееву.
– Политика политикой, а гангрена сама собой.
Безайс машинально кивал головой. Он был оглушён событиями этого дня и чувствовал себя невыносимо скверно.
– Хорошо, – сказал он безрадостно.
Он кое-как одел Матвеева, заложил его руку за шею и приподнял с дивана. Матвеев все время невнятно мычал, и
Безайсу это напоминало, как на бойне мычит сваленный последним ударом бык. Нести было тяжело, но Безайс отказался от помощи доктора.
– Я сам.
Он вынес его на улицу и бережно уложил в сани, укрыв пальто. Подумав, он снял шинель и тоже положил её на
Матвеева, оставшись в куртке.
– Что с ним? – спросила Варя. – Ты простудишься.
– Ничего. Ну, поедем.
Он оглянулся. Доктор стоял в дверях, ветер трепал его редкие волосы и полы пиджака. На его лице отражалось волнение, и глаза за толстыми стёклами казались большими и тёмными. Точно вспомнив что-то, Безайс вылез из саней и подал ему руку.
– До свидания. Я и мои товарищи – мы вас благодарим.
– Ладно, – сказал доктор. – Какое вам дело до меня?
Конечно, вы правы: у вас слишком много дел, чтобы обращать внимание на стариков. Из стариков надо варить мыло, правда?
Он захлопнул дверь и снова открыл её.
– Но завтра обязательно приходите за мной.
НОГА
Матвеев открыл глаза и вдруг разом почувствовал, что жизнь переменилась, – будто и земля и воздух стали другими. Сбоку он увидел окно, тюлевую занавеску и ветку сосны, качавшуюся за стеклом. Кто-то осторожно ходил по комнате.
– Можно, – услышал он голос Безайса. – Но только тише, тише, пожалуйста. Скажи, чтоб затворили дверь из кухни. Кажется, их надо держать пять минут. Крутых он не любит, надо в мешочек.
Ему ответили шёпотом. Матвеев снова стал дремать, но его вдруг поразил звук, от которого он давно отвык. Где-то мяукала кошка – и он живо представил себе, как она ходит, выгибая спину, и трётся об ноги. Он повернул голову, и голоса смолкли. Безайс присел на край кровати.
– Как дела, старина? – спросил он, широко улыбаясь. –
Дышишь? Лежи, лежи. Привыкай к мысли, что тебе придётся порядочно полежать.
– Жарко, – ответил Матвеев. – Сними с меня эту штуку.