– Относительно чего?
– Относительно разного. Но прежде я хочу спросить, известно ли тебе, что Оке делал в том автобусе.
– Нет, нет и еще раз нет, не имею понятия.
– Мы тоже, – заметил Колльберг. Он помолчал и со вздохом сказал: – Оке обманывал тебя.
Она мгновенно отреагировала. Ее глаза заблестели. Она сжала кулаки. Крошки табака из смятой сигареты просыпались на брюки.
– Как ты смеешь так говорить!
– Но это правда. Оке не был на службе ни в тот понедельник, когда его убили, ни в субботу. У него было много отгулов в октябре и в первые две недели ноября.
Она молча глядела на него.
– Таковы факты, – сказал Колльберг. – И второе, что я хотел бы знать: имел ли он привычку носить при себе пистолет, когда не был на службе?
Прошла почти минута, прежде чем она ответила.
– Убирайся к чертям и прекрати мучить меня своей манерой допроса. Почему сюда не приходит сам руководитель расследования Мартин Бек, собственной персоной?
Колльберг закусил губу.
– Ты много плакала.
– Нет. У меня нет привычки плакать.
– В таком случае ответь мне. Мы должны помогать друг другу.
– В чем?
– В том, чтобы схватить того, кто убил его. И тех, остальных.
– Зачем? – Минуту она сидела молча. Потом сказала так тихо, что он едва слышал ее: – Месть. Конечно, почему бы и нет. Отомстить.
– Он брал с собой пистолет?
– Да. Во всяком случае, часто.
– Почему?
– А почему бы Оке было не брать его с собой? В конце-то концов оказалось ведь, что пистолет был ему нужен.
Разве не так?
Колльберг не ответил.
– Хотя ему это и не помогло, – добавила она.
Колльберг снова промолчал.
– Я любила Оке. – Она сказала это звонким и уверенным голосом, глядя в какую-то точку над головой Колльберга.
– Оса?
– Да.
– Так значит, он часто уходил из дому. Ты не знаешь, чем он занимался, мы тоже. Как ты думаешь, у него мог быть кто-то еще? Какая-нибудь женщина?