Вот тогда-то и понял Вергилий, что перед тем, как умереть, он успеет выиграть время.
========== Глава двадцатая: «Немного жертвенности» ==========
Стальная хватка ослабла. Рука разжалась, и Исгерд, задыхаясь, хрипло и надрывно кашляя, рухнул на стекло, изувечивая и без того настрадавшееся тело. Новая вспышка острой боли едва не лишила его сознания — он рухнул прямо на сломанные ребра.
Сквозь грохот и звон стекла, сквозь плотную пелену собственной боли, от которой перехватывало дыхание и чернело перед глазами, доносились потоки фраз на валашском, но до того остервенелых и рокочущих от ярости произношения, что охотник едва ли понимал и треть водопада слов. Он, черт возьми, понял бы ровно столько же, будь они на всеобщем, ведь он не то что встать и помочь стригою не мог, — пошевелиться сил не было.
А выбора нет. От слова совсем. Ибо от того, сможет ли Исгерд перебороть себя и вынести эту боль, зависит больше, чем две жизни. Если сейчас, в эту холодную, пасмурную осеннюю ночь им не удастся остановить вампира, тот, озлобленный, разъяренный, вырежет весь город: детей, стариков, женщин — всех без разбора. Просто потому, что его разозлили.
«Господи, помоги, — до скрежета сжимая зубы, повторял Герд, — помоги выбраться, помоги найти силы встать!»
Но Господь отчего-то был безучастен. Видимо, у него были другие, более важные и не требующие отлагательств дела, чем жизнь какого-то там человечишки и противного природе вампира. Видимо, ему гораздо важнее было и дальше помогать тем, у кого было все. Тем, кто не нуждался в его помощи. А потому очередь до страждущих все не доходила. Не дошла она и в этот день.
Первая попытка хотя бы проползти по полу к арбалету увенчалась грандиозным провалом — снова скрутило, да и мелкие, многочисленные осколки тут же жадно впились в руки и бедра, колени, причиняя одну большую, поражающую почти все тело и сводящую с ума боль.
Новый шквал грохота и звона бьющегося стекла взорвал воздух с невероятной силой, и град из разбитого зеркала хлынул на пол, на сцепившихся вампиров и охотника мерцающим, режущим потоком, что сиял в полумраке сродни тому, как белел на небе млечный путь. Непропорционально сложенное орудие для профессионального устранения живой и не совсем силы впечатало стригоя спиной в одно из тех огромных зеркал, что тут же треснуло и взорвалось, калеча серую, точно полупрозрачную кожу Вергилия, окрашивая ее в рубиновый — цвет сочащейся из порезов крови. От короткого вскрика сердце охотника пропустило удар, и что-то нечеловеческое, необъяснимое и явно сверхъестественное (иначе просто и быть не могло) подорвало мужчину и поставило на колени, помогло пересилить слепящую глаза боль. Он не смотрел на истекающие кровью руки, на тело, искалеченное стеклом, кроящим одежду и кожу, на торчащие из живой плоти небольшие осколки. Исгерд смотрел на стригоя, который, располагая явно внеземными силами, оторвал спину от задней стенки разбитого зеркала и взмыл в воздух, чтобы урвать хотя бы секунду на раздумья.
Чудовище и вправду не могло летать. Но вот карабкаться по барельефам — истинно как огромная, исключительно уродливая, но проворная кошка. За считанные секунды высший взобрался к самому потолку, и только стригой рванул в другую сторону, как мощно оттолкнулся и успел вцепиться в крыло вампира, вместе с ним падая в море стекла. Только теперь с криком Вергилия смешался и страшный рев обитателя этого проклятого поместья. Только теперь Исгерд понял, что долго его крылатый ночной князь не выдержит.
От очередной попытки подняться уже с колен на ноги он едва не захлебнулся собственным криком. Но встал и, дрожа на подкашивающихся ногах, поплелся к единственному верному оружию, что сможет спасти их обоих — к арбалету.
— Быстрее, Герд, уходи! — ломающимся голосом взвыл Бланкар, пытаясь высвободиться из цепких, тупых когтей монстра, — уходи к черту, он убьет тебя!
Охотник не слушал. Медленно вышагивал не к выходу, а к спасению, что лежало в груде стекла и обломков оконной рамы. Ледяной воздух гулял в здании, несколько факелов каким-то чудом еще не погасли, было холодно, точно в озере Коцит, где в страшных мучениях пребывал падший ангел. Было дьявольски холодно и от ветра, и от атмосферы, которой заполнились эти стены, но никто из троих, кажется, не ощущал этого. Двое были невосприимчивы к низким температурам, третий — не о том думал. Превозмогал боль. Самого себя.
— Исгерд, прошу! Я не выдержу долго, он прикончит меня!
«Успею, — был уверен охотник. — Не сломаюсь».
— Я не прощу тебе этого! — закричал стригой, вырвавшись из лап чудовища, — сукин ты сын, я сброшу тебя из окна, если не пойд…
Он захлебнулся криком, когда высший, уродливый хозяин стен этого проклятого места схватил его за лодыжку и с размаху, с неимоверной силой, швырнул в то место, где раньше находилось зеркало.
Еще немного, еще пару шагов! И черт с ним, что больно, стригой не переживет очередного удара! Вампир слишком силен, чтобы с ним могло тягаться это хрупкое, тощее, как сама Смерть, создание, перебитое до невозможности.
Очередной грохот уже подорвал Исгерда, заставил стоически перенести очередную болевую вспышку и броситься к арбалету. Заставил поднять его, зарядить бельтом, твердо встать, как все понеслось в тартарары. Высший смекнул, что его ждет. Бросил стригоя, бросил все, чтобы в пару звериных, пружинистых, мощных прыжка настигнуть охотника и замахнуться для последнего точного удара, что мигом оборвет жизнь ублюдка, посмевшего поднять на него оружие.
И потом — будто вне времени и пространства. Медленно и молниеносно в один и тот же миг. Вот Бранн только-только поднимает миниатюрную, но убойной мощи баллисту, как над ним во весь свой внушительный, исполинский рост встает серое, страшно оскалившееся существо. Вот мозг пронзает отчаянный вскрик, слышится резкий, сильный взмах крыльев, что разметает в стороны град мерцающего и звенящего стекла. За это время сердце, бьющееся в сумасшедшем темпе, совершает четыре удара.
Огромная, увенчанная тупыми и длинными когтями рука урода едва ли не свистит в воздухе, настигая грудь потенциальной, беспомощной жертвы, которой просто не хватит времени, чтобы сделать точный выстрел. Он не успеет, физически не может успеть, ибо на то не способен ни один человек.
Но не стригой. Легкий, гибкий, как змей, дьявольски быстрый и полностью охваченный огромным желанием спасти. Любой ценой. Пусть даже самой дорогой и безрассудной.
Страшный удар будто стальных когтей приходится Вергилию на левый бок, вскрывая кожу, размалывая четыре ребра, превращая попавшиеся на когти внутренности в кашу. Но он уже не кричит. Не стонет от боли. С гулким грохотом валится в стекло, тащится исключительно по инерции еще несколько метров и замирает. Только крылья вздрагивают пару раз. И ложатся бархатным покрывалом на реки стекла и лужу крови, расплывающуюся под рыжим вампиром.
Бельт безошибочно, точно входит меж глаз, прошивает насквозь череп с отчетливо слышимым шипением обугливающейся раны. Ноги чудовища подкашиваются.
Оно переступает теряющими подвижность ступнями еще несколько раз, хватает руками неуловимый, такой неосязаемый воздух, закатывает тускнеющие за мгновение желтые глаза с вертикальными, узкими, как щель, зрачками. Бессвязно шевелит меловыми губами — видно эти иглы снежно-белых, многочисленных и смертоносных клыков. Наконец, падает, издавая из недр корпуса какие-то булькающие, хрипящие, утробные звуки. Падает вместе с арбалетом, что роняет из рук охотник, кидаясь в сторону неподвижного стригоя.
Он еще дышит, и на белых губах лопаются кровавые пузыри, чернеют тончайшей пленкой в трещинках на уязвимой коже. С его-то живучестью Бланкар протянет еще несколько часов, ведь даже кровотечение он каким-то необъяснимым образом сдерживает, прикрывает изрезанным крылом ужасающую взор рану. И едва улыбается. Точно в бреду.
— Господи, — только и произносит мужчина, убирая с лица вампира спутанные, мокрые, огненные волосы, — что ж ты…
— Жив, — едва слышно шепчет стригой, и Герд думает, что он говорит о себе. Ошибается. — Ты все-таки жив. Я успел.
— И ты выкарабкаешься. Ты же вампир, черт возьми, ты же, — срывается, хрипло вскрикивает, — Мару уложил, кол из сердца вытащил!
— То было раньше, — улыбается Вергилий. — А то сейчас. Я свое отлетал. Больше такие фокусы не проверну.