Он устало поплелся в дом, к широкой лавке, накрытой выделанной овечьей шкурой. Ему физически хотелось спать, но душу рвало. Рвало от осознания того, что Исгерд в смертельной опасности, а днем лететь над городом слишком рискованно. Он не мог больше сохранять конспирацию. Рассыпаться в облако призрачной пыли. Нет. Теперь пришло время показать лицо. Он должен был лежать, когда человеку угрожала смерть! Когда она, улыбаясь обнаженными зубами, тянула к горячему плечу костлявую руку, а в темных пропастях на ее черепе сверкали два кроваво-красных демонических огонька.
Взгляд буравил потолок. Как вообще можно уснуть? Над головой будто тучи смыкаются… и вправду: за окном все стремительнее темнеет. Все навалилось слишком неожиданно, точно августовский снег. Что за мракобесие? А самое прискорбное, что винить остается только себя и свою горячность. Да, обидно, да, хотелось быть на месте той женщины, полностью отдаться в руки охотника, почувствовать на себе тяжесть его тела, кожей ощутить грубость рук и услышать срывающееся дыхание, поймать неадекватный взгляд, какой бывает лишь у человека, напившегося до полусмерти и при том влюбленного, как отара Купидонов. Закусил губы от воспоминаний… А ведь он ни под кого не ложился. Видел лишь безвольные тела, распластанные под собой, влажные и… и пахнущие вечностью, бессмертием. Отвратительным бессмертием. Ни жизни, ни жара, настоящего жара живого тела. Вот кого-кого, а человека у него не было…
На небе собирались темные тучи. Сгущались непогожие сумерки. Парадокс: должно светать. Да и в доме стало холодно.
Что?..
«Почему я чувствую это?»
И судорожный вздох, готовый превратится во всхлип. Разрыдаться в самом деле хочется… плачущий шестисотлетний мужчина… вампир… чудеса. Точно малолетка, у которой отобрали куклу с черными глазами-пуговицами и тряпками вместо волос.
Стащил с хозяйской кровати тяжелое грубое одеяло. Так теплее… Еще бы спокойствием можно было укрыться и перестать думать даже не о предстоящей гибели, а о том, что грозит Герду. Вергилий не отрицал, что добровольно идет на казнь. Зато смерть встретит так, как ему хочется именно сейчас: с невыносимым, упертым, непробиваемым, эгоистичным, бесчувственным… таким необходимым охотником.
Веки тяжелеют.
Ах, он же совсем забыл сказать любезным хозяевам, что покидает их. А смысл? Кто его остановит? Кому он, черт возьми, нужен?!
— Отдохни, — шепчет уже самому себе. — Просто поспи. Последний раз в этой проклятой бесконечности серых дней.
И словно по легкому жесту колдовской руки Бланкар смыкает веки, бессильно роняя руку на пол.
А на улице заливаются петухи. А на улице кипит жизнь в пасмурном свете. И в Ароне, в холодном и мрачном поместье, там, где жизнь уже неделима со смертью, спит, быть может, и хмурый Исгерд Бранн. Его Исгерд Бранн.
***
Ему никогда не снились сны, и он был уверен, что, если это случится, настанет время покончить с собой. Знал, что однажды доиграется. Доигрался. Ибо едва смежив веки, окунулся в темноту, в которой увидел… свет.
Призрачный лунный мягкий свет осеннего ночного светила, что указывал дорогу в непроглядном и недружелюбном холодном мраке. Туда, где высятся деревянные фигуры: доски — одна поперечная и две продольных. Прямая и наклонная. Кресты. Что-то в этом было, нечто такое, чем ни в коей мере нельзя пренебрегать. Особенно тогда, когда видишь едва ли не первый сон в шестьсот двадцать один год. Вампир доверился чувствам, к тому же в сонных чертогах он мог все. Воздух задрожал от взмаха крыльев. Он поднялся в небо, следуя за мерцающей в непроглядной ночи дорогой, позволяя нейтральному ветру ласкать изменившуюся до неузнаваемости кожу.
Что-то крутилось в воспаленном мозгу. Что-то определенно точно важное, такое необходимое, связанное с тайной этого дьявольского поместья. То, что могло непременно помочь.
И вспомнил, бессознательно совершая очередной шумный взмах. Понял, расширив от удивления глаза и рванул вперед — так быстро, как только мог в этом вязком воздухе, что по консистенции больше напоминал болотную трясину, затягивающую на прогнившее дно, едко пахнущее метаном.
Ну конечно. Как же иначе? Как он мог забыть, что гласила легенда? Он мог увидеть, мог прямо сейчас узнать, что же скрывается в недрах поместья Сигвата! Лунный свет падал на кладбище так, что длинные уродцы-тени, совершая бег по неровной земле, кривыми линиями резали земли старого жальника. Луна была точно над кладбищем, будто ее кто туда приколол булавкой, как бабочку, в самый центр беззвездного и закрытого тучами неба. И тени крестов к одному лишь сходились — кругом чернели около склепа.
Теперь-то он понимал, почему лишь вампир мог найти это место. Человеку не позволит рост. Он не воспарит над старым фамильным погостом, не увидит жуткой картины — сотен теней, что тянутся к склепу, точно черные руки мертвецов. Вергилий мягко спустился на кладбищенскую землю, складывая за спиной крылья, напоминающие формой и текстурой крылья летучей мыши. Правда, почти двухметровой и тощей, как высохший покойник. Нет, он обязан узнать все. Он не имеет права терять такой шанс, сей подарок Судьбы, так кстати снизошедшей с небес в его руки именно сегодня, когда решался острый вопрос жизни и смерти.
И долго, будто целую вечность, спускается по хрупким ступеням, каскадом вьющимся вниз. Все ниже, ниже и ниже, в подземелье, из которого тянет застоявшимся воздухом.
Глаза различают в непроглядной темноте каждый камешек, кирпичик. Паутину, которая свисает со стен, как фата с головы невесты. Обоняние раздражает запах сырости и плесени. Запах старости. Смерти.
И хотя до последней ступеньки, до спуска в коридор, поворачивающего налево, к сердцу склепа, еще далеко, Вергилий отчетливо улавливает обострившимся слухом, как бьется вампирское сердце. Точно часы. Монотонные, редкие удары. Как будто подводные толчки — гулкие, закладывающие уши. Поверхностное дыхание. Мертвый сон. Но стригой знает, что он оборвется с наступлением сумерек. Чувствует в воздухе злобу. И голод. Он напоминает маленького беса, который копошится во мраке, выжидая, как бы чего перехватить — только бы унять вечное, сводящее с ума желание насытиться.
Он хотел рассмеяться в лицо тому, кто считал, что чудовище было куплено, чтобы втихаря устранять ненужных претендентов на хозяина ключей поместья. Хотел истерически заливаться хохотом, ибо не родился еще тот высший, что снизойдет до якшанья с людьми ради денег или души. Ни один.
Просто этот нашел выгодное, вольготное место. Знал, что устроился совсем недалеко от кипящего жизнью поместья, где его всегда ждет полноценный обед, льющийся в глотку нектаром темных Богов. Знал, что, если будет нападать лишь на один единственный род, проживет долго и счастливо. И не прогадал. Травник не сомневался в том, что обитатель сего мрачного места гораздо старше него, возможно, он (или она?) вообще один из первых вампиров, что явились на свет еще тогда, когда на землю ступили Старшие люди — четыре высшие расы, что владели силами стихий, запретных таинств, которые давно забыты. Возможно, даже к счастью.
Стригой вошел в непроглядно-темную залу, совершенно пустую, отражающую какофонией звуков каждый неслышный шаг. Его родич не мог проснуться. Еще не время. Внушительных размеров каменный саркофаг стоял в центре, плотно накрытый неподъемной крышкой. Он слышал лишь тишину. Мертвую тишину склепа и дыхание вечности, которое разорвал ускоряющийся стук сердца. Чужого. Гулкие подводные толчки стали раздаваться с ускоренной частотой, били будто в мозгу. Крышка саркофага дрогнула, со скрипом сдвинулась, едва Вергилий дошел до середины. Землянисто-серая рука схватилась за край саркофага, поднимаясь в ложе. Чудовище повернулось. На звероватом лице горели желтые, голодные глаза, отчетливо был виден вампирский оскал — мелкие, один к одному, острые зубы. Вся сотня. В мозг бил шепот неподвижных, тонких, растянутых в плотоядной улыбке губ. Валашский язык* резал слух.
А Вергилий, шумно дыша, подскочил с жесткой лавки, едва унимая дрожь в пальцах.
Темнело…
Он опоздал.
Проспал! Просчитался, попался на уловку хозяина склепа, который лишь тянул время!
— Дьявол, Исгерд!