— У тебя будет сын, Колесников. Наверно тебе нужно это знать.
И теперь я смотрел ему вслед. На мягкую, неуверенную походку, на напряжённые кулаки, на поднятую вверх голову и его голос, он пробирал насквозь. Даже представить не могу, чего ему стоило сказать мне о сыне. Знаю только одно: Оксану теперь нужно не просто вернуть, за неё нужно бороться, теперь уже не только с ней самой, но и с её бывшим мужем.
Морозная новогодняя погода шептала о радости и счастье, за окнами проносились люди, кто с ёлкой, кто с подарками, кто с телефоном в руках, а я сидела и наблюдала за всей предпраздничной суетой. Для меня это всегда был грустный праздник, не получалось радоваться как все, а сегодня настроение особенно удачно сочетается с привычкой грустить в новогоднюю ночь. Ещё пара дней и будет новый год, новая жизнь, новая история.
— Слезь с окна, не могу на это смотреть. – Буркнул Данила, который как всегда неожиданно появился на пороге комнаты.
— Я ждала тебя, ты сегодня поздно.
Улыбнулась я, неловко спускаясь на пол, старчески покряхтела, распрямила привыкшую к одному положению спину, и шагнула в его сторону. Соскучилась.
— Дела были. – Устало пробормотал он и прислонился спиной к косяку.
— Ты выпил?
— Так заметно?
— Для меня да.
Я подошла ближе, обхватила его лицо ладонями, заставляя смотреть мне в глаза, а там темно и пусто. Давно уже пусто, но сегодня как-то особенно.
— Наверно лучше лечь. – Прошептала я, как зачарованная глядя на его приближающиеся губы.
— А если я не хочу?
— Нужно отдохнуть.
Шепчу ещё тише, но не могу сама отстраниться, словно под гипнозом смотрю в его глаза, как они наполняются смыслом и непонятно откуда взявшиеся слёзы подступают к глазам.
— Я хочу к тебе. – Трётся он носом о мои волосы, о мою кожу, задерживает дыхание и шумно сглатывает, боясь пошевелиться.
— Но я больше не твоя. – Шепчу, потому что голос пропал.
— Почему так вышло? – Шепчет он на мой манер, прислонившись лбом ко лбу. Нет больше его взгляда, есть его родное тепло, его дыхание, его запах.
— Ты развёлся со мной.
— Я не хотел, так было нужно. – А в каждом слове боль, в каждом вздохе обречённость.
— Сейчас уже поздно что-то менять.
Горьковатый привкус табака и коллекционного виски на губах, прохладный зык, который первыми пробными движениями ласкает мои губы, тёплые широкие ладони, которые с тяжестью опускаются на спину, подталкивая вперёд.
— Я не могу, Дань, я больше не твоя жена.
— Это ничего не меняет. Я люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю, но я не могу.
— Не прогоняй меня. – Шепчет он, касаясь губами моих губ, трёт своим носом о мой, заставляя сердце сжиматься и замирать. – Ты нужна мне.
— Я не могу.
В который раз повторяю одно и то же, но не замечаю этого, не замечаю и того, как сама вцепилась пальцами в его рубашку, как царапаю кожу под ней, как вжимаюсь в его тело своим, не оставляя между нами и миллиметра. И Данила замирает, выдыхает настолько сильно, что, казалось, ничего себе не оставил. Взял в руки моё лицо, прикоснулся губами ко лбу и тут же прижал к своему плечу.
— Можно я полежу рядом с тобой?
— Ты снова плохо спишь?