— Нет.
Не верю, и он это заметил.
— Нет. Не говорила. – Чётко выделил слова Данила и потянулся за сигаретами.
— Но ты ведь знаешь об измене.
— Методом исключения. – Кивнул он и тут же пожал плечами. – Её сложно сломать. – Он закурил, затянулся, неспешно выпустил дым и посмотрел на меня с лёгкой усмешкой. – Я не сломал, а у тебя получилось. – Выжидательно посмотрел, и взгляд его источал лёд. – Не скажешь, как?
— Я не избивал её!
— Так и я не о том. – Проговорил, играючи. – У неё на силовые методы иммунитет. Ты капнул глубже, ударил больнее. Чем?
— Ты ведь знаешь, что изменил.
— И что? Всем изменяют.
— Она не все.
— Поздно опомнился.
— Слушай…
— Нет, дорогой, это ты меня слушай! Ты разворотил всё внутри неё, разгромил, а сейчас сидишь и обедаешь в то время, когда Оксане кусок в горло не лезет. Ты не знаешь и не хочешь знать, что с ней происходит, растоптал её, а сейчас пытаешься сделать вид, что ничего не произошло. Только не получится. Я не отдам её тебе снова, понимаешь? Я. Её. Тебе. Не отдам!
— Это ты её накручиваешь?
— Ты идиот. – Ответил просто, даже без привычной злобы.
— Сам знаю.
— А раз знаешь, то чего от меня хочешь?
— Я хочу, чтобы у Оксаны всё было хорошо.
— Отлично! – Дементьев громко хлопнул в ладоши, широко и довольно улыбнулся, посмотрел, ожидая следующего моего слова. – Давай, сделай так, чтобы ей было хорошо! Чтобы мне не пришлось больше сидеть у неё под дверью, вслушиваясь, уснула она или нет, стонет она, плачет или мирно и тихо спит. Кстати, сейчас тебе уже не интересно, спим мы с ней вместе или не спим? – Входя в азарт на каждом новом вираже, подливал масла в огонь Дементьев, следил за моей реакцией и ловил каждую эмоцию.
— Не интересно. – Зло выплюнул я, не смея и не желая отвести взгляд.
— А я всё равно скажу. Спим. В одной квартире, в одной постели. – Гадко улыбнулся на этих словах и далее выстукивал пальцем по столу, в такт словам. – Потому что только так я уверен, что утром она проснётся живая и невредимая. И на работе я практически не появляюсь, потому что она нуждается во внимании, не в моём конкретно, а просто во внимании. И я знаю, что она чувствует, тошнит её с утра или нет, сходила она в туалет вовремя или нет, хожу вместе с ней на массаж, в бассейн, на курсы, потому что ей, как возрастной, нужен особый подход. А ты? Что о ней знаешь ты?
— Ты меня ненавидишь?
— Прикажешь любить? – Изогнул он бровь, облизывая губы в азарте, а я внутренне закипал. Не улавливал моменты, когда Дементьев переходил из одной стихии в другую. Вот он, любящий мужчина, который заботиться, беспокоиться, оберегает, а уже в следующую секунду превращается в расчётливого и грозного Данилу Дементьева, который удавит и переступит, глазом не моргнув.
— Но ведь почему-то ты мне помогаешь…
— Да на ху* ты мне не сдался! Меня только Оксана интересует. И всё, что я делаю и сделаю ещё – всё для неё, для её комфорта. И если для этого понадобиться тебя поселить в соседней комнате, я это сделаю. И терпеть тебя буду, и улыбаться при встрече, и руку жать.
— Чётко и понятно, чего-то подобного я ожидал. Я тоже не питаю к тебе тёплых чувств.
— Вот и славно, а то я уже забеспокоился.
— Я вот, что думал, – посмотрел на Дементьева, не знаю, но меня что-то напрягало, – Оксана к матери хотела съездить, может… может, как-то встречу эту организовать?
На меня посмотрели как на идиота с тяжёлой формой заболевания. И смесь эмоций на лице Дементьева от простого удивления, смятения, ступора, до понимания, осознания и безграничной ярости во взгляде. Ярости, которая сменилась резкой усталостью и одним мощным выдохом. Он медленно, но дотошно затушил сигарету о край пепельницы, закрыл глаза, напряжённо провёл по ним ладонью, откинул голову назад, а потом вдруг засмеялся. Тихо, устрашающе.
— Ну, ты, Колесников, и ублюдок. – Выдохнул, всё ещё содрогаясь всем телом от своего истерического смеха, а потом резко выпрямился, смолк и рука, лежащая до этого на столе, свернулась в мощный кулак, который колотился от напряжения, но он совладал с собой и подтянул этот кулак к своему лицу, медленно успокаивая порыв. – Удушил бы говнюка, своими руками.