В движении. История жизни: читать начало книги онлайн

По отношению к земляным червям, жившим в саду колледжа, я учинил настоящий геноцид – чтобы получить приличную порцию, мне нужны были тысячи экземпляров. Чувствуя себя неким подобием Марии Кюри, которая ради получения одного дециграмма чистого радия перелопатила тонны уранита, я научился одним быстрым движением вырезать нервный ствол и церебральные ганглии, которые потом, набрав нужное количество, я собирался разделить на фракции и обработать в центрифуге.

Я аккуратно записывал все свои действия в лабораторном журнале, большой зеленой тетради, которую иногда брал домой и над которой размышлял по ночам. В конце концов это меня погубило – однажды я проспал и, забыв толком привязать к багажнику тетрадь, которая к тому моменту уже содержала детальные данные за девять месяцев экспериментов, потерял ее на скоростном шоссе, идущем через Бронкс. Съехав на обочину, я обернулся и увидел, как мою тетрадь лист за листом уничтожает поток несущегося транспорта. Два или три раза я пытался броситься к тетради и спасти ее, но это было безумие – машины мчались одна за одной плотным потоком. Беспомощный, я стоял и смотрел, пока тетрадь не погибла окончательно.

Когда я явился в лабораторию, то стал успокаивать себя, говоря, что у меня по крайней мере есть миелин и я смогу анализировать его под электронным микроскопом, а потом восстановлю и сами данные. В течение последующих недель я хорошо поработал и вновь ощутил некий оптимизм, несмотря на некоторые промахи: например, я уничтожил несколько ценных слайдов объективом своего микроскопа.

Еще хуже, с точки зрения моего босса, было то, что я оставлял крошки от своих гамбургеров не только на скамье, но и в центрифуге, где я подвергал свой миелин очистке.

Затем меня постиг последний и невосполнимый удар – я потерял миелин. Каким-то образом он исчез. Возможно, я смахнул его вместе с мусором. Так или иначе, то мизерное количество, которое я добывал в течение десяти месяцев, безвозвратно исчезло.

Созвали совещание. Никто не отрицал моих талантов, но ни один не смог закрыть глаза на мои недостатки. Мягко, но твердо мой босс сказал:

– Сакс, вы представляете серьезную угрозу для лаборатории. Почему бы вам не заняться больными – так от вас будет меньше вреда.

Таким унизительным было начало моей карьеры клинициста[27].

«Ангельская пыль» – какое нежное, привлекательное название! Но и обманчивое, поскольку последствия общения с этой пылью могут быть далеко не привлекательными. В 1960-е годы я был активным потребителем наркотиков и готов был попробовать все. Зная о моем ненасытном и опасном любопытстве, приятель пригласил меня на вечеринку с «ангельской пылью» на какой-то мансарде в Ист-Виллидж.

Я немного опоздал – вечеринка уже началась. Когда я открыл дверь, явившееся мне зрелище показалось столь сюрреалистически-безумным, что по сравнению с ним чаепитие Безумного Шляпника и Мартовского Кролика было верхом здравомыслия и приличий. На мансарде была дюжина гостей, все красные от возбуждения, некоторые с налитыми кровью глазами, некоторые передвигались по комнате неверными шагами.

Один испускал протяжные крики и прыгал по мебели, явно изображая шимпанзе. Еще один делал своему соседу «груминг», выискивая у того в голове воображаемых насекомых. Кто-то наложил на пол и теперь играл с тем, что получилось, рисуя по нему указательным пальцем. Двое из гостей сидели абсолютно неподвижно, в кататоническом ступоре, а еще один, напротив, корчил рожи и беспрерывно болтал, изрыгая мешанину слов, подобную «словесному салату», который является симптомом шизофрении. Я позвонил в «Скорую», и всех участников вечеринки забрали в медицинский центр «Белвью»; некоторых там продержали несколько недель. Я был страшно рад, что опоздал и не наглотался «пыли».

Позже, работая неврологом в Бронксе, я видел больных, которых прием «ангельской пыли» (фенциклидин, или ФЦП) довел до состояния, подобного шизофрении; это состояние могло длиться месяцами. У некоторых были судорожные припадки, а у некоторых электроэнцефалограмма в течение года показывала черт знает что. Один из моих пациентов, пребывая под воздействием ФЦП, убил свою подружку, хотя потом не мог вспомнить, что он сделал (много лет спустя я описал этот сложный трагический случай, а также его не менее сложные и трагические последствия в книге «Человек, который принял жену за шляпу»).

Изначально, в 1950-е годы, ФЦП был принят в медицине как болеутоляющее, но к 1965 году он был выведен из клинической практики из-за своих ужасающих побочных эффектов. Большинство галлюциногенов оказывают первичное воздействие на серотонин, один из нейромедиаторов, но ФЦП, как и кетамин, разрушает глютамин, входящий в состав нейромедиатора, а потому он более опасен, чем прочие галлюциногены, и эффекты его отличаются большей долговременностью. Известно, что он был причиной структурных и химических изменений в мозге крыс[28].

Лето 1965 года было для меня особенно трудным, особенно опасным, поскольку в эти три месяца, отделявшие мою аспирантуру в Калифорнийском университете от работы в колледже Эйнштейна, делать мне было нечего и я был предоставлен самому себе.

Продав свой надежный «БМВ» R-60, я на несколько недель отправился в Европу, где прямо на заводе в Мюнхене купил новую, но более скромную машину – R-50. Сначала я поехал в Гюнценхаузен, маленькую деревню под Мюнхеном, где находятся могилы моих предков; некоторые из них были раввинами, взявшими себе имя Гюнценхаузен.

Затем я поехал в Амстердам, свой любимый город в Европе, где много лет назад состоялось мое сексуальное «крещение» и где я был посвящен в геи. В предыдущие приезды я познакомился с разными людьми; теперь же, на званом обеде, я встретил молодого немецкого театрального режиссера по имени Карл. Элегантно одетый и очень четко выражающий свои мысли, он остроумно и со знанием дела говорил о Бертольте Брехте, многие из пьес которого к тому времени поставил. Он был очарователен и в высшей степени цивилизован, но я не нашел его достаточно привлекательным в сексуальном отношении, а потому, когда вернулся в Лондон, совсем о нем не думал.

Поэтому я был удивлен, когда пару недель спустя получил от него открытку, где он предлагал встретиться в Париже. Моя мать увидела послание Карла и, очевидно слегка меня подозревая, спросила, от кого открытка. Я ответил, что открытка от старого друга, и вопрос на этом был закрыт.

Приглашение меня заинтересовало, и, воспользовавшись паромом, я отправился в Париж на новом мотоцикле. Карл снял в отеле уютный номер с обширной кроватью. Весь долгий уикенд мы осматривали достопримечательности и занимались любовью. Я привез с собой запас амфетамина и перед тем, как мы в первый раз отправились в постель, проглотил двадцать таблеток. Возбудившись и чувствуя острое желание, которого до приема таблеток у меня, в общем, не наблюдалось, я был, вероятно, особенно пылок и страстен, потому что Карл, удивленный моей ненасытностью, стал спрашивать, в чем причина. Это все амфетамин, сказал я и показал ему флакон. Из любопытства Карл взял одну таблетку. Ему понравилось, он взял вторую, третью, и, наконец, его забрало так же, как меня, и вскоре он превратился в некое подобие «оргазматрона» из фильма «Спящий» Вуди Аллена. Мне трудно сказать, сколько часов прошло, прежде чем мы, невероятно уставшие, сделали маленький перерыв, чтобы потом начать все сначала.

Ничего удивительного не было в том, особенно если принять во внимание эффекты амфетамина, что мы с Карлом могли, подобно зверям в период гона, заниматься этим долгое время практически безостановочно. Не ожидал я другого: после того, что было в Париже, мы влюбились друг в друга.

Когда в октябре я вернулся в Нью-Йорк, я писал Карлу страстные любовные письма и получал столь же страстные ответы. Мы идеализировали друг друга: мы воочию видели, как проживаем наши жизни бок о бок, полные любви и творчества: Карл – как художник, я – как ученый.

Но вскоре наши чувства стали угасать. Мы задавались вопросом: а было ли чувство, пережитое нами, реальным и истинным – если снять афродизиакальный компонент, обеспеченный амфетамином? Я счел этот вопрос особенно унизительным – разве может столь возвышенное чувство, как любовь, быть сведенным исключительно к физиологии?

В ноябре нас бросало из одной крайности в другую, мы разрывались между сомнениями и полной уверенностью в нашей любви. В декабре мы уже не любили друг друга (ни о чем не жалея и не отрицая странности той лихорадочной любви, которая нами владела) и не особенно желали продолжать общение. В своем последнем письме я писал Карлу: «Я храню воспоминания о пылкой радости, острой и иррациональной… все прошло».

Через три года я получил от Карла письмо, в котором тот писал, что собирается пожить в Нью-Йорке. Мне было любопытно увидеться с ним, тем более что к этому времени я бросил наркотики.

У него была маленькая квартирка на Кристофер-стрит около реки, и, когда я вошел, меня поразил спертый, задымленный воздух в квартире. Сам Карл, раньше такой элегантный, был небрит, неухожен и неопрятен. На полу лежал грязный матрас, а на полках над ним – упаковки из-под таблеток. Ни книг, ни прочих напоминаний о прошлой жизни запойного читателя и режиссера. Было ощущение, что у хозяина этой квартирки не осталось никаких интеллектуальных или культурных интересов. Карл стал торговцем наркотиками и теперь говорил только о них да о том, что мир спасет ЛСД. В его мутноватых глазах застыл взгляд фанатика. Все это меня ошеломило и напугало. Что случилось за прошедшие три года с этим изящным, цивилизованным, одаренным человеком?

Мною овладели ужас и, частично, чувство вины. Разве не я познакомил Карла с наркотиками? Не я ли виноват в том, что это, некогда благородное, существо принялось заниматься саморазрушением? С тех пор я Карла не видел. Где-то уже в 1980-х мне сказали, что Карл заболел спидом и уехал в Германию, умирать.

Когда я занимался в аспирантуре Калифорнийского университета, Кэрол Бернетт, моя приятельница по Маунт-Циону, вернулась в Нью-Йорк, в аспирантуру по педиатрии. В Нью-Йорк потом переехал и я, и мы восстановили наши приятельские отношения. Часто утром по воскресеньям мы ходили в ресторан Барни Гринграсса («Король-Осетр») на поздний завтрак и лакомились копченой рыбой. Кэрол выросла в Верхнем Вест-Сайде, привыкла с детства к этому ресторану, и именно здесь, прислушиваясь к разговорам толпившихся по воскресеньям завсегдатаев ресторана и магазина, она научилась своему беглому и в высшей степени идиоматичному идишу.

В ноябре 1965 года днем я принимал огромные дозы амфетамина, а ночью, будучи не в состоянии заснуть, – не меньшие объемы хлоралгидрата, снотворного. Однажды, сидя в кафе, я вдруг стал жертвой диких неожиданных видений – их я описал в своих «Галлюцинациях»:

Я помешивал кофе, и он вдруг стал зеленым, а потом пурпурным. Вздрогнув, я поднял голову и вдруг увидел, что у посетителя, который расплачивался возле кассы, большая голова с хоботом, как у слона. Паника овладела мной; я швырнул на стол пятидолларовую бумажку и, выбежав на улицу, бросился через дорогу к автобусу. Но у всех пассажиров автобуса оказались смахивающие на куриное яйцо гладкие головы с огромными сверкающими глазами, похожими на фасеточные глаза насекомых; глаза эти двигались неожиданными рывками, отчего казались еще более страшными и неестественными. Я понимал, что это галлюцинация, что я не могу остановить происходящее в моей голове и что единственное, что мне нужно делать, – это, по крайней мере, контролировать свое поведение, не кричать в панике и не впадать в кататонический ступор при виде монстров с глазами насекомых.

Когда я вышел из автобуса, здания вокруг меня раскачивались и развевались на ветру, словно флаги.

Я позвонил Кэрол.

[27] Вероятно, я все равно не добился бы успехов в чистой науке. В 1960 году, когда я намеревался заняться физиологией в Калифорнийском университете, я писал родителям: «Вероятно, я слишком темпераментен, ленив, неловок и недостаточно честен, чтобы быть исследователем. Единственное, что я люблю, – это разговаривать… читать и писать».

[28] Можно было бы подумать, что прием наркоманами «ангельской пыли» – это факт только 1960-х годов, но, просматривая недавно цифры, опубликованные Администрацией по контролю за соблюдением законов о наркотиках, я обнаружил, что в одном только 2010 году более пятидесяти тысяч взрослых и старших школьников были доставлены в отделения экстренной помощи после приема ФЦП.