В движении. История жизни: читать начало книги онлайн

Иногда я задаю себе вопрос: почему я очертя голову бросился в атлетизм и пауэрлифтинг? Мотив у меня, как я полагаю, был вполне обычный – я не был девяностовосьмифунтовым «слабаком» с рекламного плаката атлетического клуба; был я юношей робким, застенчивым, беззащитным и послушным. Потом я стал сильным – очень сильным, – но обнаружил, что это не изменило моего характера, который остался прежним. Кроме того, за способность поднимать огромные тяжести, как и за прочие избыточные способности, я должен был заплатить определенную цену. С остервенением занимаясь жимом из положения сидя, я вывел свои четырехглавые мышцы далеко за их естественные пределы, в результате чего они стали подвержены травмам, что и произошло, когда в 1974 и 1984 годах я порвал два из сухожилий, соединяющих эти мышцы со скелетом. Когда в 1984 году я, чувствуя к себе невыразимую жалость, лежал в больнице с гипсом на ноге, ко мне пришел Дэйв Шеппард, «Могучий Дэйв» из моего прошлого, связанного с «Побережьем мускулов». Он с трудом приковылял в мою палату, страдая от боли – у него был тяжелый артрит обоих бедренных суставов, и он ожидал их полной замены. Мы посмотрели на наши тела, полуразрушенные пауэрлифтингом.

– Ну и дураки мы с тобой! – произнес Шеппард.

Я кивнул – что еще можно сказать?

Мне он понравился сразу, как только я увидел его в Центральном спортивном зале ИМКА в Сан-Франциско. Это произошло в самом начале 1961 года. У него было замечательное имя: Мел. По-гречески это «мед» или «сладкий». Когда Мел сообщил, как его зовут, целая цепочка образов пронеслась в моем сознании: «медовый», «медоточивый», «медоносный»…

– Красивое имя – Мел, – заметил я. – А я – Оливер.

У него было крепкое тело атлета, с мощными плечами и бедрами, и безупречно белая гладкая кожа. Мел сказал, что ему девятнадцать лет и что он моряк – его судно, ракетоносец «Нортон Саунд», базировалось в Сан-Франциско, и когда у него было время, он приходил в зал ИМКА тренироваться. Я тоже интенсивно тренировался, намереваясь в скором времени поставить рекорд в жиме из положения сидя, и наши часы тренировок иногда совпадали.

После занятий и душа я вез Мела на мотоцикле к нему на корабль. Он носил мягкую светло-коричневую куртку из оленьей кожи (оленя он сам подстрелил в Миннесоте, своем родном штате), а я давал ему свой запасной шлем. Я думаю, мы были отличной парой, и меня всегда покалывало возбуждение, когда Мел садился на заднее сиденье, обхватив меня за талию. Он говорил, что впервые сел на мотоцикл именно со мной.

Мы наслаждались компанией друг друга ровно год – год моей интернатуры в больнице Маунт-Цион. На выходные мы с Мелом уезжали на мотоцикле за город, жили в палатке, купались в прудах и озерах, а иногда боролись. В эти моменты меня била дрожь, явно эротической природы; то же самое, вероятно, испытывал и Мел. Эротикой были пронизаны сами прикосновения наших тел, хотя в них не было открыто выраженной сексуальности. Да и сторонний наблюдатель не увидел бы в наших прикосновениях ничего, кроме чисто спортивного контакта двух молодых тел, увлеченных борьбой. Оба мы гордились брюшными прессами и тем, что каждый мог легко из положения лежа поднимать прямые ноги более сотни раз подряд. Когда я это делал, Мел садился на меня верхом и, забавляясь, каждый раз, когда я поднимал ноги, слегка тыкал мне в пресс кулаком. Я поступал так же.

Это приводило меня в волнение. Думаю, Мела тоже. Он обычно предлагал «Давай бороться» или «Давай прокачаем пресс», но это не было явно выраженным эротическим призывом. Мы могли бороться или работать над мышцами пресса и одновременно получать удовольствие. Пока наши отношения не пошли дальше.

Я понимал, что Мел чувствует, хотя полностью и не осознает этого, страх перед сексуальным контактом с другим мужчиной. Но я предполагал, что он испытывает ко мне особую привязанность, которая могла бы помочь ему преодолеть этот страх. Я также понимал, что должен двигаться вперед очень осторожно и мягко.

Наши идиллические взаимоотношения, наш невинный «медовый месяц», во время которого мы наслаждались настоящим и совсем не думали о будущем, длился целый год, но, по мере того как приближалось лето 1962 года, нам нужно было начать что-то планировать.

Морская служба Мела подходила к концу – мой приятель отправился на службу прямо со школьной скамьи и теперь думал о колледже. Я же должен был отправиться в Лос-Анджелес в аспирантуру при Калифорнийском университете, а потому мы с Мелом решили снять общую квартиру в калифорнийской Венеции – поближе к местному пляжу и спортивному залу на «Побережье мускулов», где мы могли бы тренироваться. Я помог Мелу заполнить документы для поступления в колледж Санта-Моники и купил ему подержанный «БМВ», близнеца собственного мотоцикла. Ему, правда, не нравилось получать от меня денежные подарки, а потому он нашел работу на ковровой фабрике, совсем недалеко от нашего дома.

Квартира была маленькая – студия и кухонька. У нас с Мелом были отдельные кровати, а остаток площади квартиры был заполнен книгами, постоянно растущими в количестве журналами и моими рукописями. У Мела же было совсем немного вещей.

Как хорошо бывало утром: мы вместе завтракали и пили кофе, а потом каждый шел своей дорогой на работу – Мел на ковровую фабрику, я в Калифорнийский университет. После работы мы отправлялись в спортзал на «Побережье мускулов», а потом на пляж, в «Кафе Сида», где собирались все наши мускулистые знакомые. Раз в неделю мы ходили в кино, и раза два в неделю Мел самостоятельно выезжал на мотопрогулку.

Напряженными были вечера: я не мог сконцентрироваться, потому что остро, даже слишком остро ощущал физическое присутствие Мела, и не в последнюю очередь – его зверино-мужской запах, который я так любил. Мелу нравился массаж, и часто, лежа обнаженным на кровати, он просил меня помассировать ему спину. Я обычно садился на него верхом, в своих тренировочных шортах, и лил ему на спину масло, приготавливаемое из говяжьей ножки – то самое, с помощью которого мы придавали особую мягкость и эластичность нашему байкерскому наряду; потом я медленно массировал его мощные, отлично оформленные мышцы спины. Мел, расслабившись, отдавался движениям моих рук. Мне же это нравилось настолько, что часто я бывал на грани оргазма. И все было бы хорошо, если бы я на этой грани оставался – можно притвориться, что не происходит ничего необычного, и все! Но однажды я не сдержался: мгновение, и вся спина Мела оказалась покрыта моим семенем. Когда это произошло, он напрягся, потом встал и без слов прошел в душ.

Остаток вечера мы не разговаривали; было ясно, что я зашел слишком далеко. Мне неожиданно вспомнились слова матери, а также то, что инициалы ее полного имени складывались в имя «Мел» – Мьюриэл Элси Ландау[24].

На следующее утро Мел, с напряжением в голосе, сообщил, что собирается найти себе другое жилище и переехать. Я ничего не сказал, но почувствовал, как к моим глазам подступают слезы. Незадолго до этого, во время одной из наших вечерних прогулок на мотоциклах, Мел говорил, что встретил молодую женщину (не такую уж и молодую, в сущности, – у нее было двое детей-тинейджеров), которая пригласила его жить в ее доме. Ради нашей дружбы он тогда отказался от этого предложения, но теперь, как он полагал, ему следовало уйти. Хотя он и надеется, что мы останемся «добрыми друзьями».

С этой женщиной я не встречался, но чувствовал, что она «украла» у меня Мела. Лет десять спустя, думая о Ричарде, я недоумевал: неужели такова моя судьба, что мне всегда выпадает влюбляться в «нормальных» мужчин?

Когда Мел переехал, я почувствовал себя отвергнутым и страшно одиноким и именно в эту пору, в целях компенсации, обратился к наркотикам. Я снял небольшой домик в каньоне Топанга, одиноко стоящий на холме возле незаасфальтированной дороги; здесь я принял решение больше не жить ни с кем и никогда[25].

В общем и целом, мы с Мелом поддерживали отношения лет пятнадцать, хотя в нашей дружбе всегда ощущались некие беспокоящие обоих нас подводные течения; Мела они беспокоили, наверное, даже в большей степени, поскольку он явно ощущал себя не в своей тарелке по поводу своей сексуальности и явно тяготел к физическому контакту со мной; я же, во всем что касается секса, оставил в отношении Мела все свои надежды и иллюзии.

Последняя наша встреча была не менее двусмысленной. В 1978 году я приехал в Сан-Франциско, куда из Орегона приехал и Мел. Он странным и неестественным для себя образом нервничал и настоял, чтобы мы вместе пошли в баню. Я прежде никогда там не бывал; бани в Сан-Франциско, где встречаются геи, – не для меня. Когда мы разделись, я увидел, что кожа Мела, всегда безупречно-белая, была покрыта пятнами цвета кофе с молоком.

– Да, – сказал Мел. – Это нейрофиброматоз. У моего брата было то же самое. Я подумал, тебе стоит посмотреть.

Я обнял Мела и заплакал. Подумал про Ричарда Сэлиджа, который показал мне свою лимфосаркому. Неужели мужчины, которых я люблю, обречены страдать от таких ужасных заболеваний? Выходя из бани, мы попрощались, достаточно формально пожав друг другу руки. С тех пор мы не виделись и не писали друг другу.

Во время нашего «медового месяца» я мечтал, что мы всю жизнь проживем вместе, до самой глубокой, счастливой старости (в ту пору мне было двадцать восемь). Теперь мне восемьдесят. И я пытаюсь написать нечто вроде автобиографии. Я думаю о Меле, о тех днях, полных лирической невинности. Жив ли он? Нейрофиброматоз, иначе болезнь Реклингхаузена, – непредсказуемый зверь. Интересно, а если он прочитает то, что я сейчас написал, не будет ли он с большей теплотой вспоминать этот странный и сложный период нашей юности?

Если мягкий отказ, который я выслушал из уст Ричарда Сэлиджа («Я не такой, как ты, но я ценю твою любовь и по-своему тоже тебя люблю»), не обидел меня и не разбил мне сердце, то отвращение, которое выказал в свое время Мел, глубоко ранило меня, лишив всех надежд (как я тогда думал) на жизнь, наполненную любовью. Я погрузился глубоко в себя, в свое отчаяние и принялся искать удовлетворения в наркотических фантазиях и удовольствиях.

Когда я жил в Сан-Франциско, я существовал в некой безобидной двойственности, по выходным меняя белый халат интерна на кожаную одежду и мотоцикл. Теперь же меня влекло к иной, темной и более опасной двойственности. С понедельника по пятницу я посвящал себя пациентам клиники Калифорнийского университета, но по выходным, когда я не уезжал куда-нибудь на мотоцикле, я совершал виртуальные путешествия, загрузившись марихуаной, семенами ипомеи или ЛСД. Это был секрет, которым я ни с кем не делился, о котором не знал никто.

Однажды приятель предложил мне «особый» косяк, хотя и не сказал, что в нем было особого. Несколько нервничая, я сделал затяжку, потом другую, потом с жадностью докурил до конца. С жадностью потому, что этот косяк дал мне то, чего никогда не давала марихуана – роскошные, почти оргазмические ощущения огромной степени интенсивности. Когда я спросил, что это было, приятель сказал – амфетамин.

Я не знал, насколько склонность к наркотикам заложена в человеке и насколько предопределена текущими обстоятельствами или состоянием ума. Все, что я знал, так это то, что с того вечера, когда я выкурил пропитанный амфетамином косяк, я висел на этом крючке целых четыре года. В тисках амфетамина сон невозможен, еда не нужна и все подчинено задаче стимуляции центров мозга, отвечающих за удовольствие.

Именно тогда, когда я боролся с пристрастием к амфетамину – я очень быстро скатился от пропитанной амфетамином марихуаны к метамфетамину, вводимому перорально или внутривенно, – я прочитал об экспериментах Джеймса Оулдса с крысами. Зверькам имплантировали электроды в мозговые центры, отвечавшие за получение удовольствия (прилежащее ядро и прочие подкорковые структуры), и давали возможность самостоятельно стимулировать их с помощью рычага. Крысы жали на рычаг, ни на мгновение не останавливаясь, и умирали от истощения. Когда я нагружался амфетамином, я чувствовал себя таким же беспомощным, как крыса Оулдса. Дозы становились все больше и больше, а частота сердцебиения и уровень кровяного давления поднимались до уровней, почти не совместимых с жизнью. Насытиться было невозможно – всегда было мало! Экстатические переживания, вызываемые амфетамином, были бездумными и самодостаточными – мне не нужны были никто и ничто, чтобы «дополнить» мое удовольствие – оно уже было совершенно полноценным, хотя и совершенно пустым. Все прочие мотивы, цели, интересы и желания исчезали, растворялись в бессодержательности наркотического экстаза.

Я мало думал о том, что происходит с моим телом и, вероятно, моим мозгом. Мне были знакомы некоторые люди на «Побережье мускулов» и пляже Венеции, которые умерли от передозировки амфетамина, и мне действительно повезло, что я не умер ни от сердечного приступа, ни от удара. Я одновременно и понимал, и не понимал, что играю со смертью.

[24] На англ. аббревиатура из первых букв имени матери О. Сакса выглядит идентично написанию имени Мел.

[25] Через несколько лет каньон Топанга станет меккой для музыкантов, художников и хиппи всех мастей, но в начале 1960-х, когда я там жил, это было малонаселенное и тихое местечко. Дома у грунтовых дорог стояли достаточно далеко друг от друга, а воду мне приходилось доставлять в пятисотгаллоновых емкостях и хранить в баке.