Сэм внезапно спотыкается, и когда я оглядываюсь, замечаю, что его глаза остекленели, а голова опрокинулась в обмороке. Я смотрю на Люта.
— Ему нужно отдохнуть, — шепчу я.
Лют сжимает челюсти, потому что мы оба знаем, что здесь этого не произойдет. Поэтому продолжаем идти.
Проходит еще двадцать минут, пока мы проходим коридоры, точно такие же, как те, уже покинутые нами, и к тому времени, когда мы достигаем, по моим подсчетам, девятнадцатого заполненного гробами прохода, влага капает вниз, как туманный дождь, и воздух настолько пропитан запахом гниющих яиц, что Рубин и Берилл начинают задыхаться. До тех пор, пока Селени ловко не отрывает два куска ткани от своих штанишек и не заставляет их обернуть вокруг своих лиц… Берилла — довольно деликатно.
Я толкаю Люта и Сэма вперед, затем переступаю девятнадцатую дверь, только чтобы застыть на месте.
Берилл, Селени, Винсент и остальные на ощупь пробираются к нам, и я отодвигаюсь в сторону, чтобы впустить их, но они тоже замирают, затаив дыхание.
Комната, в которую мы только что вошли, короче остальных, с дверным проемом в дальнем конце. Она также выше, по крайней мере, в три этажа, с гигантскими изящными колоннами, простирающимися от пола до потолка, где с каменных цепей свисают каменные люстры, чтобы безжизненно висеть над длинными столами, которые выглядят жутко, как надгробные плиты.
Чтобы это ни было, изначально оно строилось не как гробница. Это строилось для короля и это помещение — своего рода банкетный зал.
А может быть и то и другое вместе.
Рубин кашляет в свой импровизированный шарф.
— Что за?
Лют наклоняется и так быстро зажимает ему рот ладонью, что Рубин даже не успевает среагировать, а Винсент бьет его по затылку.
— Ш — ш–ш, ты, болван, — Винсент подносит палец к губам и указывает подбородком на стену.
Рубин оглядывается вокруг, и его лоб бледнеет, словно до него дошло, где мы находимся. Так же, как и до меня, когда мои глаза привыкают к темным стенам.
Склепы, окаймляющие их сделаны из того же камня, с теми же гравюрами и на том же расстоянии друг от друга, что и в последней комнате, что мы прошли. Вот только они открыты.
И вместо кусков ткани и крошащихся костей, они наполнены упырями.
Одетые в белые одежды смерти, их кости и плоть выглядят почти человеческими с закрытыми веками. Как и желтое свечение кожи, созданное серным воздухом, отравляющим их постоянно разлагающиеся тела, которые никогда не отдыхают, только спят.
Я смотрю на Люта и показываю на их руки. Правая, как стрела, нацелена на отверстие в дальнем конце зала. А на вытянутой руке вурдалака, сидящего ближе всех к двери, болтается тонкая цепочка с ключом.
Мой желудок ухает в пропасть. Это не просто столовая мертвого короля. Это банкетное логово.
Внезапно раздается громкий звук рвоты. Рубин наклоняется, теряя шарф с лица и остатки жидкости из желудка. Не важно, насколько тихо он пытается это сделать, звук отдается эхом по комнате, и мы все дергаемся к нему, как будто пытаясь заглушить звук. Но потом он заканчивает, и все замедляют движение, стараясь, чтобы звук затих как можно быстрее, ничего к нему не добавляя.
Мы замираем на месте, кажется, на целую вечность. Стоим там. Наблюдаем. Выжидаем.
Чтобы посмотреть, откроются ли их глаза.
Проходит долгая минута, прежде чем Винсент, наконец, сподвигает нас двигаться вперед.
Мы с Лютом поднимаем Сэма как можно выше, чтобы он не царапал ногами пол. Медленно идем по коридору. Широко открытые глаза замерли на омерзительных лицах. В каждом шаге заложен страх их пробуждения.
Винсент, Жермен и Рубин двигаются быстрее, чем мы, и вскоре уже спешат вперед. К тому времени, как они добираются до проема, через который я вижу две смежные комнаты, мы уже прошли половину пути. Лют ускорил шаг, когда все трое нырнули внутрь, но в следующее мгновение Винсент появляется снова и смотрит в нашу сторону.
Я хмурюсь. Что он?
Винсент бросается в сторону, ставит ногу на выступ гроба и подтягивается достаточно высоко, чтобы выдернуть свисающий ключ у последнего упыря. С грохотом парень падает на пол, затем поднимается и мчится к двери.
Берилл ругается, и Селена пытается утихомирить его, но это уже не имеет значения — глаза упырей вспыхивают, один за другим, как зажженные фонари.
И тут раздаются стоны.
Такие глубокие, такие голодные, что от этих звуков у меня дрожат кости.