— И вы этого не будете стыдиться?
— Еще как буду! Но если ребенок не желает учиться, да еще так рано, что поделаешь? Отдадим тебя к какому-нибудь порядочному еврейскому ремесленнику или в какой-нибудь магазин. — Снова в ее глазах заблестели слезы: — Вот для чего мы тебя растили! — воскликнула она и мягко обернулась ко мне. — Дюри, а тебе-то не будет стыдно?
Снова я поглядел на нее искоса и, чтобы испытать ее, сказал:
— Нет!
— Так, значит, отдадим. Все лучше, чем если ты совсем собьешься с дороги. Может, тебе больше хотелось бы в магазин? К Коппелю, в обувной?
— Нет, — ответил я, — я не хочу туда, где все время считают, как заведено у отца.
— Там ты мог бы научиться и сапожному делу, если бы захотел. Весь день проводил бы там, домой возвращался бы только вечером. Там твоего отца и знают, и уважают.
— Нет, — ответил я, — я не хочу туда, где отца уважают и знают. И если здесь отца уважают все евреи, тогда я не хочу ни к кому из них.
— Но тогда куда же? Совсем незнакомых евреев здесь нет. Разве что — из верующих по старинке. Но они наши враги. Ты же не хочешь к ним?
— Нет, — сказал я, — я к пейсатым не пойду.
— Ну так? — сказала моя мать.
И снова я поглядел искоса. И подумал: вот теперь тебе будет больно от того, что я скажу.
И ответил:
— Тогда уж лучше я бы пошел в ученье к…
Мать поглядела на меня:
— К кому?
И я выговорил:
— К христианам.
Она густо покраснела, в глазах был гнев:
— Чтобы опозорить отца и, в конце концов, выкреститься?! Нет! нет! — воскликнула она. — Тогда уж лучше в исправительную колонию! Я сама скажу!
С этими словами она вышла, и я услыхал ее перед дверью:
— Что это вы здесь подслушиваете?
Лиди отвечала:
— Я не подслушиваю, хозяин велел, чтобы я берегла ключ, вот он, у меня. И запирала бы дверь.
— Не надо, — сказала моя мать, — теперь он будет у меня. А вы кончайте свои дела на кухне.
— По мне, и так ладно.
Лиди ушла, мать тоже ушла.
Я остался наедине с кофе.
Кофе глядел на меня.
— Я уже остыл, но еще вкусный, а ты голоден.