Пассажиры колбасного поезда. Этюды к картине быта российского города: 1917-1991: читать начало книги онлайн

К рулеткам и ломберным столам стекалась разношерстная публика. Валентин Катаев вспоминал, как в середине 1920‐х «два советских гражданина» – он и Михаил Булгаков – отправлялись играть в рулетку с благородной целью подкормить друзей. В Москве в то время, по словам писателя, было два игорных дома с рулеткой, где вокруг столов «сидели и стояли игроки, страшные существа с еще более страшными названиями – „частники“, „нэпманы“ или даже „совбуры“, советские буржуи. На всех на них лежал особый отпечаток какого-то временного, незаконного богатства, жульничества, наглости, мещанства, смешанных со скрытым страхом. Они были одеты в новенькие выглаженные двубортные шевиотовые костюмы, короткие утюгообразные брючки, из-под которых блестели узконосые боксовые полуботинки <…> Перстни блистали на их коротких пальцах»458. В игорных клубах часто разворачивались целые драмы, становившиеся сюжетами для статей в периодической печати. Весной 1925 года вечерняя «Красная газета» сообщала, что за вечер инкассатор первого агентства Государственного банка проиграл 7000 рублей, а еще два посетителя из числа советских чиновников – по 5000. В игорных заведениях растрачивались и собственные, и казенные, и общественные деньги. Та же «Красная газета» рассказывала о секретаре общества «культсмычки» города с деревней при заводе «Красный выборжец», который проиграл членские взносы рабочих459. Две трагические истории запечатлел в своих воспоминаниях журналист Владимир Поссе: «Один из моих сыновей <…> попавший в студенты <…> пошел с товарищем во Владимирский клуб из любопытства, потом также из любопытства поставил какую-то мелочь, выиграл – поставил больше, снова выиграл, затем проиграл, ушел, но азартная зараза делала свое дело. Пришел снова – и в конце концов сделался игроком, перестал заниматься, был уволен из института, и я не знаю, как его спасти. В том же Ленинграде я знал одного комсомольца, которого игорный вертеп довел до бандитизма. Он принял участие в налете на ювелирный магазин и был при этом тяжело ранен»460.

Не меньший соблазн, чем игорные клубы, для наивных любителей легкой наживы представляли и открывшиеся на рубеже 1921–1922 годов сначала в Москве, а затем в Петрограде государственные ипподромы. Питерские поклонники скачек собирались на Семеновском плацу. Три раза в неделю на нем проводились так называемые «рысистые испытания». Правда, сначала это действо можно было наблюдать исключительно в дневное время: электрическое освещение бегового круга удалось восстановить только поздней осенью. Разруха еще не покинула город, а азарт уже кипел. О большом интересе горожан к бегам свидетельствуют цифры. За полгода – с 1 октября 1924 года по 1 апреля 1925 года – выставки посетило немногим более 5000 человек, вечера с танцами – 14 000, а ипподром – почти 58 000 человек461.

О бегах как азартной игре, продолжавшей существовать легально и в условиях социализма, я впервые услышала от отца. Как все питерцы, он обожал Таллин, куда впервые попал в 1940 году, в возрасте 20 лет. Да-да, как «оккупант». От времени, когда папа устанавливал советскую власть в Эстонии, у нас осталась фотография хорошенькой эстонки, родители которой мечтали выдать дочь замуж за юного советского офицера, и забавная статуэтка «Девушка в купальнике», а у отца еще и тайная мечта побывать на ипподроме. Потом была спешная эвакуация наших войск из Эстонии в начале сентября 1941 года. Один из драматических эпизодов Таллинского перехода отец в 1956 году описал в рассказе «Любовь Николаевна». Двое людей держатся за одну доску – единственное спасение в бушующем холодном море. Оба они плыли в Ленинград, но транспорт попал под обстрел немецкой авиации, и люди оказались в воде, температура которой не превышала 10 градусов. Доска явно не выдержит двоих. И тогда жизнь молоденькому красноармейцу спасает женщина-санинструктор Любовь Николаевна. Она заставляет его пристегнуться к доске ремнем, а сама направляется вплавь к берегу, ведь в молодости была спортсменкой462. Наивный, неумелый, но трогательный и правдивый рассказ. Мой отец сам проплавал среди обломков судов около трех часов – застудил почки, выжил, но стал инвалидом в 21 год. Однако, несмотря на прибавившееся ранение на Невской Дубровке – в 1942 году крохотный осколок снаряда застрял в кости черепа над бровью и остался там на всю жизнь, – воевал до конца войны. В 1944 году вновь оказался в Эстонии. А в 1962 году он повез меня и маму в Таллин. Много и живо рассказывал, а потом повел на ипподром. Я, тогда 14-летняя, по-советски вполне начитанная девочка, была потрясена: вокруг царила атмосфера азарта и соблазна. Все напоминало одновременно «Анну Каренину» (сцену скачек), детектив Дика Фрэнсиса «Фаворит» и, конечно, уже прочтенный мною «Звездный билет» Аксенова. Один из героев второго плана в этой книге, личность, тем не менее, знаковая для 1960‐х годов, фарцовщик Фрам, говорит: «Помчались на ипподром? Там сегодня отличный дерби <…> бригада отправилась играть на тотализаторе. Вы никогда не играли, мальчики? Тогда пойдите обязательно. Новичкам везет, это закон»463.

Не знаю, насколько доходными было посещения ипподромов в 1960‐х годах, но в условиях нэпа азартные игры многим казались реальной возможностью преодолеть материальные трудности. Не случайно в сатирическом журнале тех лет было опубликовано такое шуточное объявление: «Утерян выход из затруднительного финансового положения. Прошу возвратить, ценен как память»464. Многообразие бытовых норм нэпа предоставляло широкие возможности иногда сомнительных выходов из затруднений даже тем горожанам, которые не могли позволить себе посещение казино, ипподрома, электролото. В городах, особенно в районах рынков, появилось немало аферистов и шулеров, которые могли предложить свои услуги истосковавшемуся по азартной игре обывателю. Почти такую же ситуацию можно было наблюдать и на советских рынках незадолго до развала СССР. Многие помнят знаменитых «наперсточников» конца 1980‐х годов. В годы нэпа среди публики пользовалась популярностью «игра в палочку». Она напоминает рулетку, но вытаскивались в ней не номера, а палочки с зарубками. Распространены были и забавы под интригующим названием «головка и юбочка», мошенническая карточная игра «марафет» и «наперстки»465. Власть, не только ликвидировавшая запрет на всякого рода азартные развлечения, но и в определенной степени спровоцировавшая обывателя, не могла себе представить, насколько он будет падок на поиск легкой наживы. Еще в самом начале нэпа в прессе появлялись тревожные статьи о растущей популярности игорных заведений. Автор одной из таких публикаций прямо писал летом 1922 года: «Сегодня играют нэпманы, а завтра пойдет тот, у кого на руках казенные деньги, кооператор, казначей, артельщик и т. д.»466 И он был прав. Завсегдатаями советских казино стали и представители класса-гегемона – рабочие. Многие из них полагали, что таким образом они приобщаются к нормам досуга, ранее доступным лишь привилегированным слоям общества. Уже упоминавшийся выше Поссе писал: «Неправда, что в игорных домах гибнут преимущественно старые и новые буржуи, нет. Там больше гибнет советских работников и фабрично-заводских рабочих»467. Власти попытались отвлечь представителей рабочего класса, социальной опоры нового общества, от «азарта» испытанным образом – созданием неких советских игр. Известный педагог и психолог Сергей Рубинштейн весной 1925 года получил заказ от нескольких издательств на составление подвижных, а главное, настольных игр для рабочих и комсомольских клубов468. Стремясь как-то приструнить аферистов и шулеров, завлекавших и обманывавших горожан прямо на улицах, местные органы власти начиная с 1926 года издавали постановления, согласно которым «в открытых публичных местах (улицах, рынках, скверах, садах) игры в карты, кости, наперсток, орлянку и т. п.» строго запрещались469. И все же до официальной смены политического и экономического курсов государство не решалось лишиться стабильного дохода от азартных игр. Лишь в мае 1928 года, когда начался переход к системе жесткого централизованного планирования народного хозяйства и нормирования сферы повседневности, СНК СССР принял постановление, предписывавшее «принять надлежащие меры к немедленному закрытию всех заведений для игр в карты, рулетку, лото и другие азартные игры»470.

Карточные игры как форма азарта и наживы какое-то время нелегально процветали в приватном пространстве. Известный сыщик Иван Бодунов вспоминал о подпольном игорном бизнесе эпохи нэпа: «Показываться в публичных местах ответственному работнику было опасно – приметят, и начнутся неприятности, – а в уютных частных квартирах все шито-крыто, никто не узнает. Торговцу выгодно быть хорошо знакомым с ответственным работником и даже проиграть ему в покер сотню-другую. Придешь потом в трест – знакомы, отказать неудобно. Он и контракт подпишет и авансирует. Словом, пойдет навстречу. Тут уж выигрыш не на сотни считается, а на тысячи. <…> В игорной комнате стояли два ломберных стола. За одним сидели винтёры, люди все пожилые, серьезные, молчаливые. У них на столе лежали щеточки и мелки, и игра шла на умении, на расчете, на опыте. За вторым столом играли в покер, в игру азартную, дерзкую, построенную на обмане, который входит в ее правила и культурно называется „блеф“»471. Но в 1929 году НКВД издал специальный циркуляр, после которого органы милиции развернули работу по обнаружению и ликвидации тайных игорных притонов в городах472.

В качестве сугубо домашнего, почти семейного развлечения игра в карты, конечно, продолжала существовать. У людей старшего поколения, особенно у интеллигенции, она ассоциировалась с бытовыми практиками прошлого, некой мини-салонной жизнью, которая протекала до революции практически во всех домах среднего слоя горожан. Художник Владимир Курдов, сын земского врача из Перми, приехав в Ленинград в середине 1920‐х, какое-то время снимал комнату. Хозяева, принадлежавшие к старой петербургской интеллигенции, явно не хотели менять устоявшихся привычек. «Мои немолодые и бездетные хозяева-супруги оказались добрыми людьми, – вспоминал Курдов. – Мужа можно было видеть только по утрам, ежедневно он играл в карты в компании нейрохирурга Поленова, где, кроме того, по субботам танцевали. Его жена, полуфранцуженка, была также пристрастна к преферансу, и в нашей квартире играли каждую неделю»473. Менее светская семья поэта Вадима Шефнера даже на рубеже 1920–1930‐х годов также собиралась за картами. Мать и тетка писателя любили «расписать пулечку», когда к ним приходили нечастые гости. Игры на деньги никогда не было, основное за карточным столом – это беседа, воспоминания о прошлом474. Карты сопровождали и досуг родителей учительницы Софьи Цендровской, отец которой был мелким служащим, а мать – домохозяйкой. Старая петербурженка вспоминала: «У наших родителей были три хорошо знакомых семьи, которые иногда приходили к нам в гости, и мы ходили к ним в гости. Когда все встречались у кого-нибудь дома, всегда пели русские народные песни <…> И обязательно играли в карты, в „девятку“»475. И в среде пролетариев в годы нэпа, как зафиксировали социологи, были распространены карточные игры. В 1923 году они занимали в досуге рабочих столько же времени, сколько вместе взятые танцы, охота, катание на лыжах и коньках, игра на музыкальных инструментах, в шахматы и шашки.

Возобладавшая в начале 1930‐х политика наступления на приватное пространство отразилась и на отношении к картам в быту горожан. Эта форма досуга стала рассматриваться как времяпрепровождение, граничащее с криминалом. Бюро ЦК ВЛКСМ в августе 1934 года приняло специальное постановление «О борьбе с хулиганской романтикой в рядах комсомола», где «картеж», стоящий в одном ряду с пьянством и хулиганством, характеризовался как пережиток прошлого в социалистическом обществе476. Это решение не нашло ответной реакции на бытовом уровне. Карты перешли в ту сферу культурно-бытовых практик, где в период большого стиля успешно действовала система двойных стандартов. Ничего не изменилось и позднее: и в годы десталинизации, и в период застоя обыватель с удовольствием перекидывался в «картишки» на пляжах, в поездах, а иногда играл и по-крупному на частных квартирах.

Для обычных людей власть оставила лишь официальную азартную игру – денежно-вещевые лотереи. Они начали регулярно проводиться в СССР с середины 1920‐х и стали источником получения доходов от населения. Первый розыгрыш разнообразных предметов на всесоюзном уровне был организован в 1925 году по инициативе детской комиссии при ВЦИК СССР. С 1926 года инициаторами разнообразных лотерей выступали добровольные общества: «Долой неграмотность», «Друг детей», Автодор и чаще всего Осоавиахим. Эта организация с 1926 по 1940 год инициировала 14 вещевых лотерей. Разыгрывались в них глиссеры, тракторы «Холт», легковые автомобили «Форд», а также велосипеды и фотоаппараты. Лотерейные билеты распространялись в добровольно-принудительном порядке. С этим приходилось мириться. Но в годы войны народ принимал участие в четырех лотереях с большим подъемом, ведь деньги шли на оборону. Разыгрывались вещи скромные: кровати, платяные шкафы, пальто.

С 1945 по 1956 год лотереи не проводились и возобновились лишь в связи с Фестивалем молодежи и студентов в Москве. С этого времени государственные вещевые розыгрыши стали нормой в советском быту. Участвуя в лотерее, теоретически можно было при должном стечении обстоятельств за ничтожную цену билета получить дефицитные в 1950–1980‐х годах вещи: машины «Волга», «Запорожец», «Москвич», пианино, холодильники, стиральные машины. Но лотерейное счастье мало кому улыбалось. Это понимали многие советские люди, а главное, сами организаторы розыгрышей, внедрявшие в быт практики принудительного распространения билетов. Многим памятна реплика управдома в исполнении Нонны Мордюковой из фильма Гайдая «Бриллиантовая рука» (1969): «Распространите (билеты. – Н. Л.) среди жильцов нашего жэка. А если не будут брать, отключим газ». Не менее выразительным был и ее диалог с продавцом билетов: «Кто возьмет билетов пачку, тот получит…» – «Водокачку!», свидетельствовавший о шансах на успех в лотереях. Превратив вещевые розыгрыши в бытовую норму жизни в СССР, власти все же периодически делали попытки «сохранить лицо» и приостановить разраставшуюся систему государственно разрешенного азарта и выкачивания денег из населения. В начале 1960‐х годов они всячески старались затормозить появление «Спортлото», чистый доход от которого за два-три года по прогнозам должен был достигнуть 60 000 000 рублей в ценах 1961 года. ЦК КПСС в 1963 году в ответ на настойчивые просьбы Центрального совета спортивных обществ и организаций СССР заявил, что «предполагаемые денежные доходы <…> не смогут оправдать морального ущерба, который был бы нанесен воспитанию молодежи и других слоев населения нашей страны»477. «Спортлото» все же начало действовать в 1970 году. В 1974 году ЦК КПСС вернулся к рассмотрению вопроса о пользе и вреде спортивных лотерей. Выявлены были и недостатки и злоупотребления – хищения в размере 100 000 рублей, но «Спортлото» продолжало существовать, на что в скорости откликнулся советский кинематограф: ироничный Гайдай снял комедию «Спортлото-82».

Парадоксальной формой реализации соблазна и азарта в условиях советской действительности явились государственные выигрышные займы. Авторы «Толкового словаря языка Совдепии» почему-то относят самое слово «заем» к неологизмам советского времени478, хотя получение государством денег от населения «в долг» на определенных условиях достаточно распространенная практика. «Советскость» займов в России 1917–1991 годов выражалась в их добровольно-принудительном характере. Но эта черта появилась не сразу. Государственные выигрышные займы впервые провели в новой России в 1922 году. К этому времени большевистское правительство вынуждено было отказаться от идеи уничтожения денег. Но для восстановления народного хозяйства оказались необходимы дополнительные средства. Источником их получения могли стать сбережения граждан. Вначале займы носили натуральную форму. Облигации продавались за деньги, а их владельцам государство гарантировало получение определенного количества сахара или ржи. Во времена нэпа все это совершалось на добровольной основе. Но в конце 1920‐х годов ситуация переменилась. Выпуск каждого очередного выигрышного займа становился способом выкачивания средств у населения. Покупка облигаций, или, как это обычно называли, «подписка на заем», была принудительной. Повсеместно на предприятиях люди брали на себя своеобразные обязательства приобретать ценные бумаги на сумму, составляющую их месячный или даже двухмесячный заработок. Сразу такие деньги заплатить было непросто, и поэтому администрация высчитывала их из зарплаты в течение года. Затраты на займы, таким образом, превратились с конца 1920‐х годов в постоянную статью расходов советских людей. Неудивительно, что и фольклор, и художественная литература на рубеже 1920–1930‐х годов отразили эту бытовую практику. Подцензурный литературный нарратив в большей степени сосредоточился на проблеме розыгрышей и выигрышей. В романе Ильфа и Петрова репортер Персицкий уверенно предлагает своим сослуживцам маленькую аферу – образование некоего клуба для приобретения автомобилей за счет реализации облигаций займа 1927 года. Эту смелую идею он мог предложить, потому что знал, что у всех коллег есть приобретенные в принудительном порядке ценные бумаги, а также понимал психологию их владельцев: «Каждый держатель облигации в глубине души не верит в возможность выигрыша. Зато он очень ревниво относится к облигациям своих соседей и знакомых. Он пуще огня боится того, что выиграют они, а он, всегдашний неудачник, снова останется на бобах. Поэтому надежды на выигрыш соседа по редакции неотвратимо толкали держателей облигаций в лоно нового клуба»479. Рассказано в знаменитом романе и о том, как организовывались розыгрыши займов в конце 1920‐х годов: «Пароход „Скрябин“, заарендованный Народным комиссариатом финансов, должен был совершить рейс от Нижнего до Царицына, останавливаясь у каждой пристани и производя тираж выигрышного займа. Для этого из Москвы выехало целое учреждение – тиражная комиссия, канцелярия, духовой оркестр, виртуоз-балалаечник, радиоинженер, кинооператор, корреспонденты центральных газет и театр Колумба. Театру предстояло в пути показывать пьесы, в которых популяризовалась идея госзаймов»480. Сочинители же анекдотов времени предвоенных займов сконцентрировали свое внимание на системе принудительной покупки облигаций: «„Товарищ начальник, подпишитесь на заем“. – „Обратитесь к заместителю, я сегодня в отпуск ухожу и никаких бумаг не подписываю“» (1929)481. Еще любопытнее с точки зрения реконструкции бытовых реалий рубежа 1920–1930‐х являются фольклорные шутки на тему больших очередей в СССР за хлебом, которые иностранцам власти якобы презентовали как очереди желающих подписаться на заем482. Острили и о перспективах возврата денег по облигациям: «„В чем разница между охотничьим ружьем и займом?“ – „Охотничье ружье с отдачей, а заем – без“» (1929)483.

В 1927–1929 годах государство трижды занимало у трудящихся деньги на «Индустриализации», в 1930 году – на программу под лозунгом «Пятилетка – в четыре года», в 1931–1935 годах и вообще осуществило пять займов. Для успеха всех этих мероприятий в 1930‐х годах на предприятиях и в учреждениях создавались «комсоды» – комитеты содействия госкредиту и сберегательному делу. Через них оказывалось давление на несознательных граждан, которые не хотели приобретать советские ценные бумаги. Члены комсодов контролировали даже процесс реализации облигаций, продажа которых составляла 10% всех доходов бюджета СССР в первой половине 1930‐х годов. В 1936 году государство провело принудительную конверсию всех ранее выпущенных займов. Облигации обменивались на новые, срок погашения по которым составлял 20 лет. Полученные в результате случайного выигрыша деньги власть настоятельно советовала хранить в советских сберегательных кассах, на сберкнижках. Здесь отмечались размеры взносов и выплат, а также записывались процентные начисления. В 1923–1924 годах нередко использовались сберкнижки дореволюционного образца с двуглавым орлом на обложке, перечеркнутым красными чернилами. Но уже в середине 1920‐х годов появились книжки с советской символикой.

Сберкнижка. Личный архив Н. Б. Лебиной

Улицы советских городов в конце 1920‐х годов пестрели рекламными плакатами, агитирующими хранить деньги только в сберегательных кассах. Особенно популярен был плакат с изображением целеустремленно бегущего человека и подписью «Кто куда, а я в сберкассу». Существовал даже «Сберегательный марш» со следующим припевом:

Выпуск займов продолжался и в годы Великой Отечественной войны. В это время многие люди покупали облигации, уже не думая о выгоде: здесь в силу вступал патриотизм. В чудом сохранившихся письмах 1942 года бабушки моего мужа – Ольги Захаровны Годисовой – к своему сыну, тогда курсанту артиллерийской спецшколы в Ленинске-Кузнецком, есть такие строки: «Сейчас по всей стране прокатилась волна патриотизма, вызванная выпуском военного займа. Я подписалась на 800 р. двухмесяч[ную пенсию] с обязательством выплаты в 4 месяца. <…> А ты, Никленчик? (об имени Никлен и трагедии Ольги Захаровны см. «Смерть». – Н. Л.). Думаю, что ты должен был бы подписаться на 100–150 рублей и внести их наличными. Пусть наши скромные средства ускорят военную машину и дадут больше „подарков“ гитлеровцам»484.

Политику пополнения бюджета за счет займов советское правительство продолжало и после войны. Петербургский астрофизик Татьяна Дервиз вспоминала об этом времени: «Таким способом наше государство, выдав сначала всем зарплату, потом часть отбирало обратно, называя это займом, то есть средствами, которые граждане добровольно дают взаймы государству. Взамен выдавали облигации, похожие на деньги, но довольно большие, иногда с тетрадный лист, разного достоинства. Сами займы назывались громко: „Восстановление и развитие народного хозяйства“, „Государственный заем четвертой пятилетки“ и прочее в том же роде. Считалось, что государство отдаст людям долги постепенно, разыгрывая номера и серии в специальных лотереях. Списки выигравших номеров печатали в газетах. Надо ли говорить, что лишь ничтожная доля средств возвращалась обратно. Относительная справедливость состояла в том, что чем больше у человека была зарплата, тем больше он вынужден был отдавать на заем. Сравнительно недавно я нашла дома среди книг пачку с этими бумажками. Храню как исторический документ»485. Действительно, население от займов доходы получало мизерные, тем более что продажа облигаций строго контролировалась. Одновременно власть поддерживала у обывателей инстинкт азарта периодическими розыгрышами облигаций. Деньги, особенно крупные суммы, нечасто доставались владельцам советских ценных бумаг, но официальная пропаганда старалась по возможности обращать внимание именно на факты выигрыша. Так, в романе Веры Пановой «Времена года» (1954) есть сюжет, связанный с выигрышной облигацией:

В реальности это было действительно чудо. Та же Панова, скорее всего, ненамеренно отразила и последствия официально поощряемого советской властью азарта – выигрыша по бумагам государственных займов. Речь идет о практиках скупки облигаций, на которые выпал денежный приз, с целью сокрытия криминальных доходов. Оценить размах подобных операций трудно, но их существование не вызывает сомнений.

Разочарование обладателей советских ценных бумаг в послевоенное время зафиксировано в фольклоре начального периода оттепели. В апреле 1957 года ЦК КПСС и Совет министров СССР издали постановление «О государственных займах, размещаемых по подписке среди трудящихся Советского Союза». Суть мероприятий, которые предполагалось проводить согласно этому документу, состояла «в прекращении, начиная с 1958 года, выпуска новых займов, в предоставлении государству на 20–25 лет отсрочки выплат по старым займам, а также в выпуске в текущем году займа, но на значительно меньшую сумму, чем в 1956 году». Конечно, решение было обставлено демагогическими рассуждениями о «полном понимании» и «единодушной поддержке» трудящимися начинаний власти, «о высокой политической сознательности советских людей, о нерушимом единстве Коммунистической партии, Правительства и народа нашей страны»487. Действительно, предложения о «замораживании» займов предварительно обсуждались на собраниях трудовых коллективов, в частности на заводе «Красное Сормово». Молчаливое «одобрение» властных инициатив сормовскими рабочими сделало их героями анекдотов: «Гражданин пришел в сберкассу и сдает ворох облигаций. „Зачем вы это? Ведь скоро очередной тираж?“ – „Я больше не доверяю“. – „Кому? Госбанку?“ – „Нет, сормовским рабочим“» (1957)488. В фольклоре конца 1950‐х зафиксированы не только горькая ирония советского обывателя, но и бытовые реалии времени. Шутники предлагали самому сделать холодильник – дефицитный предмет обихода (подробнее см. «Электроприборы»): «Взять любой ящик и оклеить его изнутри облигациями старых займов. Они ж заморожены»489. Люди не простили Хрущеву очередного обмана. Их не впечатлило даже то, что, согласно постановлению 1957 года, обязательная подписка на заем производилась лишь на сумму, равную двухнедельному заработку, а пенсионеров и студентов вообще освободили от этих затрат. Позднее принудительная покупка облигаций прекратилась вовсе. Последний раз проявление обывательского азарта в официальной форме было санкционировано государственным займом в 1982 году.

Наши семейные воспоминания по поводу соблазнов азарта в условиях советского быта немногочисленны. В 1930–1950‐х годах мои бабушка и дедушка, папа и мама как сознательные граждане, конечно же, подписывались на государственные займы, но выиграть ничего не удавалось. То же самое происходило и с денежно-вещевыми лотереями 1960–1980‐х годов, которые папа называл в семейном кругу «официальным обманом трудящихся». Ну а в карты отец играл обычно в Кисловодске, в санатории Академии наук, для поддержания общения. В целом, признав азартные игры асоциальным явлением, власть поспособствовала перемещению проявлений чувства риска и авантюризма в пространство криминала.

Макулатура

Слово «макулатурный» в русском языке появилось до прихода к власти большевиков. Даже в словаре Даля встречается существительное «макулатура». С определенной долей уверенности можно предположить и наличие во второй половине XIX века в лексике горожан однокоренного прилагательного. Пока трудно сказать, когда оно обрело переносный смысл и такие устойчивые коннотации, как «книга», «чтиво», «произведения». Но уже в 1920‐х в словарях «макулатурой» называют «испорченные при печатании листы бумаги; испорченные, негодные для обращения денежные знаки; документ, не имеющий доказательной силы», а главное, «никуда не годное письменное произведение»490. В словаре Дмитрия Ушакова (вторая половина 1930‐х) подчеркнут переносный смысл слова «макулатурный» – «являющийся макулатурой <…> бездарный. Макулатурный роман»491. Подобная интерпретация встречается позднее в справочниках разного рода. Таким образом, в советском языковом пространстве присутствовал факт маркирования некоего сорта художественной литературы как макулатуры – никчемного с эстетической и познавательной, а иногда и с политической точек зрения чтива. Определение степени «макулатурности» книги обычно возлагалось на органы цензуры. Но нередко государственная система называет те или иные произведения «низкопробными», уже когда они вращаются в бытовом поле. Именно эта практика получила особое распространение в советских условиях.

Накануне событий 1917 года чтение в среде интеллигенции, городских обывателей и даже пролетариата было привычным видом досуга492, который большевики, конечно, не собирались запрещать. Однако новая государственность рассматривала книги прежде всего как инструмент социального воспитания. Новый человек должен был читать «новую литературу». Но в начале 1920‐х годов, по данным Главполитпросвета, в библиотеках мужчины брали в основном старые авантюрные романы, а женщины – книги популярной дореволюционной беллетристки Лидии Чарской493. Эту «ненормальную» с позиций власти ситуацию усугубляли огромные книжные «развалы», частные книжные магазины и издательства, появившиеся уже в первые годы нэпа. Чуковский записал в своем дневнике в марте 1922 года: «Книжных магазинов открывается все больше и больше»494. Правда, писатель не преминул посетовать на отсутствие покупателей, которые приобретали бы, в частности, его «Слоненка» (перевод сказки Редьярда Киплинга) и исследование «Некрасов как художник»495. И это вполне объяснимо, так как настоящей популярностью пользовалась «бульварная литература». Но приобретать даже развлекательные книги могли немногие. Работницы петроградской фабрики «Красное знамя» на комсомольском собрании в феврале 1923 года прямо говорили, что многие из них хотели бы читать, но «получаемый первый разряд не может удовлетворить их самые необходимые потребности, а не то что покупку литературы»496.

В этой ситуации круг чтения среднего обывателя и прежде всего молодых людей, не обладавших достаточным уровнем культуры, легче всего формировался в заводских, клубных, школьных библиотеках, которые находились под строгим государственным контролем. Посетителям предлагали здесь в основном книги политического характера: речь Ленина на III съезде комсомола, «Очерки по истории юношеского движения» Георгия Чичерина, «Штурм отжившего мира» – сокращенный вариант книги Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир», «Азбуку коммунизма» Николая Бухарина и Евгения Преображенского497. Выбор был невелик, однако некоторым читателям он казался вполне достаточным. Слушатель одной из политшкол Петрограда в 1921 году вполне серьезно полагал, что он знаком со многими книгами по истории и теории юношеского движения, так как «интирисуется политикой, а не билитристикой» (так в источнике. – Н. Л.)498. В начале 1920‐х годов библиотеки хорошо снабжались антирелигиозной литературой, привлекавшей легкостью изложения и грубоватым юмором. Газета питерских комсомольцев «Смена» писала в 1923 году: «Книжки против попов ребята берут нарасхват»499. Правда, относительно серьезная атеистическая литература, как, например, «Библия для верующих и неверующих» Емельяна Ярославского, оставалась невостребованной. К ее прочтению, как показал опрос 1924 года, оказался подготовленным лишь один молодой человек, выходец из семьи священнослужителя500. Ему была понятна терминология книги, ее полемический строй.

Одновременно с навязыванием политической литературы власть стремилась отвлечь население от так называемых безыдейных и вредных книг, написанных в детективно-авантюрном жанре. Возрастание их «разлагающего мелкобуржуазного влияния» на подрастающее поколение уже весной 1922 года отметил ХI съезд РКП(б)501. По сути дела, большевики отнесли весь пласт романтическо-приключенческого чтива к разряду макулатуры. Одновременно съезд партии большевиков поставил задачу создать литературу, «которая могла бы быть противопоставлена влиянию <…> со стороны нарождающейся бульварной литературы и содействовать коммунистическому воспитанию юношеских масс»502. Бухарин вообще предложил создать книги о «красных пинкертонах». Идея была поддержана комсомолом. V съезд РКСМ в 1922 году принял решение о подготовке изданий, где будет отражен «весь романтическо-революционный путь – подполье, Гражданская война, ВЧК, подвиги и революционные приключения рабочих, Красной армии, изобретения, научные экспедиции»503. Через несколько месяцев о новом жанре советской литературы говорили уже в местных партийных организациях. В 1923 году петроградские большевики решили «выпустить в свет хотя бы несколько коммунистических пинкертонов, взяв героические моменты из работы хотя бы нашей ЧК или из жизни тех или иных отрядов Красной Армии и в легкой форме преподнести молодежи»504. Поддержала «старших товарищей» и молодежь. Собрание комсомольского коллектива завода «Красный выборжец» в августе 1923 года постановило: «При НЭПе поднимает голову новая и старая буржуазия. Стараясь использовать все возможности, она захватывает в свои руки издания книг и через книги развращает умы молодежи и взрослых. В противовес необходимо создать революционных пинкертонов»505.

Одним из первых попытку осуществить эту идею предпринял бакинский большевик Павел Бляхин. Он написал в 1923 году повесть со знаковым названием «Красные дьяволята». Как утверждал журнал «Красные всходы», орган Закавказского крайкома РКСМ, книга являлась «вкладом, безусловно, ценным, в ту область литературы, о которой наш союз так много говорит, в область так называемой красной романтики»506. Другие попытки оказались менее удачными. Ленинградский писатель и лингвист Лев Успенский с большой иронией вспоминал свою детективную повесть «Запах лимона», написанную совместно со Львом Рубиновичем с намерением «разбогатеть». Неудачными оказались и наспех подготовленные повести Павла Тупикова «Комсомольцы в дебрях Африки», Марка Протусевича и Игоря Саблина «Дело Эрье и К^о» и т. п. Даже не слишком искушенные в литературе молодые люди после публикации в журнале «Смена» книги Протусевича и Саблина писали с возмущением: «Романы печатаются такие, от которых у рабочей молодежи только туман в голове»507.

В целом идея «красных пинкертонов» провалилась, а классическая приключенческая литература перешла в разряд «макулатуры»: в 1923–1924 годах по распоряжению библиотечного отдела Главполитпросвета в крупных городах прошла кампания по изъятию целого ряда книг из библиотек для массового читателя. По словам Надежды Крупской, «это была простая охрана его (читателя. – Н. Л.) интересов»508. По решению Ленинградского губернского отдела народного образования в 1924 году рекомендовалась «к уничтожению сыщицкая и литература приключения: Жюль Верн. Все произведения кроме: „80 000 верст под водой“, „В стране мехов“, „Дети капитана Гранта“, „Путешествие капитана Гаттераса“, „Путешествие к центру Земли“, „15-летний капитан“, „В 80-ть дней вокруг света“. Книги грубые “кровожадные“, пробуждающие жестокость: Буссенар „Капитан Сорви-голова“, Буссенар „Похитители бриллиантов“»509. Параллельно издательство «Молодая гвардия» в конце 1923 года выпустило первые книги из серии «Библиотека комсомольской молодежи» и «Комсомольские писатели». За 1923–1925 годы «Молодая гвардия» издала почти тысячу книг и брошюр тиражом около 13 000 000 экземпляров510. Молодежи предлагалось читать Александра Безыменского, Александра Жарова, Михаила Светлова, Ивана Рахилло и др.511 Во второй половине 1920‐х годов появилось немало талантливых произведений новой волны советских литераторов: Федора Гладкова, Всеволода Иванова, Юрия Либединского, Александра Малышкина, Лидии Сейфуллиной, Александра Серафимовича и др. Но даже у молодых людей современная литература не всегда пользовалась успехом. По данным социологического опроса конца 1920‐х годов, она составляла около 40% всех прочитанных книг512. Писательница Мариэтта Шагинян, изучавшая быт ленинградских фабрик в начале 1925 года, записала в дневнике просьбу работницы к библиотекарю: «Дай ты мне такую книгу, чтоб я поплакать могла». Предложенную же повесть Сейфуллиной «Виринея» о судьбе женщины-крестьянки в первые годы революции работницы называли «бесстыдной книгой», прибавляя: «Этой грязи мы и в жизни довольно видим, ты нам дай что-нибудь почище»513.

В конце 1920‐х годов молодежь проявляла все меньше интереса к общественно-политической литературе. В Москве, например, по данным опроса 1929 года, почти 60% посетителей библиотек за год не прочли ни одной политической книги, а в Ленинграде этот показатель составлял почти 80% всех читателей514. И в целом молодые люди в 1920‐х годах не стали самыми активными «пользователями» книжных собраний. Даже в таком крупном культурном центре, как Ленинград, в 1926 году они составляли всего 12% от числа всех посетителей книгохранилищ. Не слишком часто приобретали книги в личную собственность, особенно пролетарская молодежь. При этом с ростом заработной платы затраты на книги уменьшались, а на табак и алкоголь – увеличивались515. По данным опроса 1928 года, всего 9% молодых людей предпочитали чтение иным видам досуга516. Для приобщения широких масс к «правильной» книге начиная со второй половины 1920‐х организовывались шумные «суды» над литературными произведениями и вечера «рабочей критики». Однако эффект оказался обратный: у многих возникало пренебрежительное отношение к писательскому труду, а главное, к книге и чтению как структурному элементу досуга. В 1930‐х ситуация усугубилась. Партия большевиков уже не ставила перед комсомолом цель приобщить молодежь к книге. Выступая на IX съезде ВЛКСМ в 1931 году, Лазарь Каганович подчеркнул, что комсомол «вырос» из задач прививания интереса к чтению. Он настоятельно советовал: «Призыв к пинкертоновской литературе должен быть заменен призывом к изучению контрольных цифр пятилетки»517. Это происходило на фоне новых большевистских экспериментов с календарем. (Подробнее см. «Елка»). Менялись объем и структура свободного времени, из него явно вытеснялось чтение как индивидуализированная форма отдыха. Пространство частной жизни в условиях пятидневной рабочей недели сужалось и активно политизировалось. В начале 1930‐х власть вновь предприняла атаку на русскую и зарубежную классику, активизировались чистки массовых книгохранилищ. В 1932 году Научно-исследовательский институт детской литературы Народного комиссариата просвещения РСФСР издал специальную инструкцию по отбору книг в библиотеки. Изъятию подлежала вся литература, вышедшая в свет до 1926 года и по каким-либо причинам не переизданная в 1927–1932 годах518. Уничтожению подверглись не только книги оппозиционеров и эмигрантов, но и произведения классической русской и иностранной литературы. Однако из домашнего быта изъять подобную «макулатуру» было сложно.

Во многих семьях интеллигенции и служащих все же уцелели собственные библиотеки. Вадим Шефнер вспоминал: «Личные книги мать берегла не столь рачительно; они постоянно кочевали по родственникам и порой исчезали безвозвратно; зато и у нас все время сменялись, а порой навеки оседали чьи-то чужие, не библиотечные книги»519. Примерно об этом писал и Пантелеймон Романов в романе «Товарищ Кисляков»: «Так как, по-видимому, не было средств покупать (книги. – Н. Л.), то брали у соседей, которые получали в свою очередь от знакомых. Эти книги, преимущественно иностранных авторов (своим не доверяли), скоро превращались в рыхлые замусоленные лепешки»520. И конечно же, в такой ситуации круг чтения не мог попасть под властный контроль. Моя мама начала приобщаться к литературе на рубеже 1920–1930‐х годов. Сама в 11 лет прочла гоголевского «Вия». Книжка была советского издания, и купила ее бабушка, имевшая представление о русской классике благодаря урокам литературы в гимназии. Знакомство с «Вием» маме запомнилось надолго. Был мрачный ноябрьский вечер, родители ушли в гости. Чтобы не скучать, решила почитать… Сидела, поджав ноги на кровати, со страхом время от времени вглядываясь в темные углы комнаты, но оторваться от книги не могла. А потом были дивные сказки братьев Гримм, Шарля Перро, Ганса Христиана Андерсена, принадлежавшие маминой школьной подруге Наташе Вейнберг. Память о семье этой девочки мама пронесла через всю жизнь. В глубокой старости рассказывала мне об удивительном дедушке Наташи Григории Яковлевиче, ученом-металлурге, о доброй, трогательной бабушке Марии Марковне, которая вела все хозяйство в доме, о веселом папе Владимире Григорьевиче, тоже крупном инженере, который потом куда-то исчез в декабре 1933 года, о красавице маме – Нине Викторовне, иногда надолго уезжавшей из Ленинграда от своих троих детей. Позднее выяснилось, что Владимир Григорьевич по доносу был арестован, сначала сослан в лагерь, куда и ездила жена, а потом, в 1938 году, там же под Читой расстрелян… Довольно типичная история питерских интеллигентов в 1930‐х годах. Удивительно другое – атмосфера любви и праздника, которую, несмотря ни на что, поддерживали взрослые в доме Вейнбергов.

В публичном пространстве досуга в 1930‐е годы власть предприняла попытку заменить «коммунистических пинкертонов» (не справившихся с задачей формирования нового человека) литературой о героической жизни советской молодежи. При этом многие действительно талантливые произведения на эту тему, написанные в 1920‐х, подверглись жестоким нападкам. Идейно вредными были названы книги Малышкина, Льва Гумилевского, Романова, а чуть позднее – Леонида Леонова, Вересаева. Их «порочность» состояла в попытке показать жизнь в советском обществе во всем ее многообразии. Это считалось ненужным для литературы, призванной воспитывать в коммунистическом духе. Ценности, на которых базировались произведения русской и зарубежной классики, предполагалось заменить идеями классовой борьбы и социальной непримиримости. Представитель издательства «Молодая гвардия» писал в «Комсомольской правде» в декабре 1934 года, что их приоритет – выпуск «комсомольской публицистики» под общим заголовком «В помощь комсомольскому организатору». Из старой же художественной литературы считалось необходимым переиздавать «прежде всего книги, отражающие детство разных классовых групп». Так квалифицировались «Детство» Льва Толстого, «Детство» Горького, «Детство Темы» Гарина-Михайловского521.

Читательские интересы, в первую очередь молодежи, все больше и больше политизировались. Опрос, проведенный представителями ЦК ВЛКСМ в 1934 году в Ленинграде, показал, что наибольшей популярностью пользовались «Чапаев» Дмитрия Фурманова, «Мать» Горького, «Железный поток» Серафимовича522. Такую же картину дал и опрос, проведенный через год в Москве, Горьком, Челябинске. Первое место в числе книг, прочитанных в 1935 году, занимала горьковская «Мать». Ей немного уступали по популярности «Поднятая целина» Михаила Шолохова, «Железный поток» Серафимовича, «Как закалялась сталь» Николая Островского. Из числа произведений русской классики были лишь «Евгений Онегин» Пушкина, «Мертвые души» Гоголя, «Анна Каренина» Толстого, «Отцы и дети» Тургенева. Зарубежную литературу представлял Ромен Роллан523.

[458] Катаев 74.

[459] КГ 1925.

[460] Поссе 307.

[461] Финансовый бюллетень 7, 96.

[462] Лебин 18–20.

[463] Аксенов 2005 279, 280.

[464] Пушка 1926b.

[465] КГ 1926.

[466] ПП 1922.

[467] Поссе 307.

[468] КГ 1925.

[469] КГ 1926.

[470] СЗ СССР 1928. № 27. Ст. 249.

[471] Бодунов, Рысс 275.

[472] Бюллетень НКВД 396.

[473] Курдов 83.

[474] Шефнер 1995 57.

[475] Цендровская 85.

[476] РГА СПИ. Ф. М-1. Оп. 3. Д. 124. Л. 80.

[477] Источник 1994 123.

[478] Мокиенко, Никитина 201.

[479] Ильф, Петров 1:240.

[480] Ильф, Петров 1:292.

[481] Мельниченко 533.

[482] Мельниченко 534.

[483] Там же.

[484] Личный архив семьи Н. Б. Лебиной – О. Н. Годисова. Письмо от 15 апреля 1942 г.

[485] Дервиз 2011 112.

[487] О государственных займах, размещаемых по подписке среди трудящихся Советского Союза http://sssr.regnews.org/doc/tq/no.htm. Дата обращения: 26.07.2018.

[488] Мельниченко 535.

[489] Там же.

[490] Справочный коммерческий словарь / Под ред. проф. Н. Г. Филимонова. М.: Изд. Центросоюза, 1926. Цит. по: http://economics.niv.ru/doc/dictionary/commercial-reference/fc/slovar-04.htm#zag-1056. Дата обращения: 01.08.2018.

[491] ТСРЯ 1940.

[492] Рубакин 98, 100.

[493] На путях к новой школе 149.

[494] Чуковский 194.

[495] Чуковский 200.

[496] ЦГА ИПДФ. К-776. Оп. 1. Д. 103. Л. 8.

[497] Смена-2 1924 24.

[498] ЦГА ИПД СПб. Ф. К-601. Оп. 1. Д. 1652. Л. 75.

[499] Смена-1 1923.

[500] ЦГА ИПД СПб. Ф. К-601. Оп. 1. Д. 736. Л. 76–79.

[501] Одиннадцатый съезд РКП(б) 567.

[502] Одиннадцатый съезд РКП(б) 571–572.

[503] Товарищ комсомол 1:89.

[504] Бюллетень 18 конференции 28.

[505] ЦГА ИПД СПб. Ф. К-630. Оп. 1. Д. 33-в. Л. 6.

[506] Красные всходы 24.

[507] Смена. 1924. № 11. С. 24.

[508] Крупская 96.

[509] Ленгубоно 8.

[510] Ганичев 160–161.

[511] Беккер 23–47.

[512] Что читает рабочая молодежь 52–53.

[513] Шагинян 144.

[514] Что читает рабочая молодежь 22; Каган 20.

[515] Франкфурт 12, 15.

[516] Каган 88.

[517] КП 1931.

[518] Известия ВЛКСМ 64.

[519] Шефнер 1976 111.

[520] Романов 302–303.

[521] КП 1934.

[522] ЦГА ИПД СПб. Ф. К-881. Оп. 10. Д. 60. Л. 14.

[523] Молодежь СССР 260–261.