Тополь цветет: Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Лидия Васильевна давно вспомнила, что Радий Иванович Азаров — теперь декан факультета иностранных языков. Во времена их знакомства он работал старшим преподавателем английского языка, и вкруг его имени клубились восторги и надежды коллег.

Пока он говорил, как любит ездить на косу, выносящую далеко в водный простор и безлюдье, она смотрела на него, сравнивала теперешнего с тогдашним и думала, что все в жизни взаимосвязано, и как это странно, что события, годами нетронутые памятью, неожиданно распаковавшись, уже не отступают, а обрастают новыми вехами и даже имеют продолжение — видно, любит жизнь законченность и гармонию…

Раздался Азаров, потускнел, но и что-то внушительное прибавилось в нем — что дает положение и, может быть, удовлетворение жизнью.

Он замолчал и тоже принялся рассматривать ее. Она поежилась в туго обернувшем ее кожаном светлом пальто («Черт возьми, нету воли исключить сахар!»), а его зеленые узковатые глаза стали вдруг хитрыми и озорными. И все же она не ожидала, что спросит так прямо и в упор:

— А где Иришка сейчас? Не знаете?.. Так она тогда неожиданно исчезла. Я был в Москве на стажировке, приезжаю — а ее уже нет, говорят — в Муроме. Что ж, Муром издревле привечает удалых да ретивых. Но Иришка… Вряд ли она могла помириться на Муроме? А?

Когда Иришка в узенькой прихожей стряхнула с плаща дождь и, сбросив туфли, пошла кругами по пустоватой комнате, покачивая сборчатой короткой юбкой над тонкими ногами, Лида поняла: со вчерашней страшной, даже подлой ночи в жизни Иришки что-то произошло. Медицине известны случаи: человек, обреченный на смерть, вдруг выживает. Вчера лежал синий, безгласный, не в силах двинуть конечностями, сегодня же вдруг запросил есть. Обычно в основе этого крылись воля к выздоровлению, желание жить, или уж настолько сильным оказался организм, что перебарывал все.

Лида остановилась в дверях и смотрела на Иришку с покровительственной улыбкой, хотя они были почти ровесницы: Лида второй год работала хирургом в больнице, Иришка столько же преподавала английский язык в институте.

Она казалась подростком рядом с крупной Лидой. Белая кожа Лиды, серые медленные глаза, затененные ресницами, полные губы — нижняя чуть вывернута, — тяжелый сноп ржаных волос и неожиданно точные и быстрые движения вызывали в любом встречном пристальное внимание, другого даже оторопь брала. Лида знала это за собой и с тем большей нежностью и снисходительностью относилась к Иришке, в которой замужняя самостоятельная женщина сочеталась с категоричным, но не очень защищенным подростком — мудрость и неопытность, своенравность и ранимость перебивали в ней друг друга. Это ощущение приходило оттого, что была она по-детски худа, а сложена в то же время спортивно. И все, что носила, ловко подчеркивало талию, высокие ноги, хотя острые ключицы и неразвитая грудь вряд ли говорили о женственности. Костюмы ее забавляли смесью детскости, спортивности и изысканности.

Иришка села в кресло, закинув ногу на ногу, стянула с головы и бросила на стол красный пуховый чепчик. Множество каштановых волос упало на плечи и челкой на глаза — огромные, голубые, странно сдвинутые к краям лица. Тупенький нос чуть вздернут, большой рот растягивался в улыбке полумесяцем:

— Дай сигарету!

— Смотри-ка! С какой радости? Милый стукнул телеграмму, прощения просит?

— Да я слышать о нем не хочу!

— Уже интересно…

Еще на третьем курсе Иришка вышла замуж за парня доброго, способного на благородные и подкупающие жертвенностью поступки, но ревнивого до безобразия и не умеющего справляться со своими импульсами, носившими подчас алкогольный оттенок. Не умел и не желал Олежка держать себя в узде. Иришка не помнила выхода в гости, вообще в люди, чтобы он не устроил скандала и чтобы она трех дней не плакала. И все же в институте вела сложные аспекты и была куратором, и никто не видел ее небрежно одетой или несобранной на занятиях. Держалась ровно, негромко, но независимо. И в Лиде ей было близко не только то особое, по-женски притягательное, но свобода и самостоятельность, сквозившие в каждом движении и поступке («Я так хочу, я так вижу»). Ей нравилось смотреть, как Лида курила — деловито, без кокетства, — но сама она сигарету брала редко.

Каждая операция для Лиды равнялась экзамену, будь то аппендектомия или грыжесечение — более сложные молодым хирургам не полагались. Домой приходила вымотанная, но не упускала возможность бросить фразочку Иришке или Даниле Грошеву, тоже молодому специалисту, с которым им дали по комнате в одной квартире: «Можно подумать, что жизнь человечества сосредоточилась на аппендиксах и кишках». Скажет так и поймает уважительный взгляд Данилы на своих руках, мешающих кашу или вешающих ситцевую занавеску в горошек на кухонное окно. Иришка же смотрит с иронией, однако не без сочувствия, но Лиду и это устраивало. Ни на какие заработки, ни на какие соблазны других профессий она не променяла бы наслаждения записать в больничном журнале: «Грыжесечение с пластикой пахового канала по Кимбаровскому. Под местным обезболиванием разрезом над Пупартовой связкой справа вскрыт паховый канал, грыжевой мешок выделен, вскрыт, — содержимого в нем нет, — прошит, у основания отсечен. Операция выполнена молодым врачом Л. В. — такой-то».

Данила Грошев чаще приходил из своей поликлиники раньше ее, бросал на плиту чайник — крепкий горячий чай всегда ожидал на кухне. Вчера навалилась внеплановая работа. Лида задержалась допоздна, притащилась домой, а Данилы нет. От утомления раскалывалась голова и не было сил дожидаться, пока согреется ужин, — сразу забралась в постель, закрылась с головой, пытаясь согреться.

Когда Данила забарабанил в дверь ногой (подпил, что ли), она сорвалась с постели, готовая обругать за то, что забыл ключ. Открыла — и почувствовала, как сердце подпрыгнуло к горлу.

Данила внес на руках Иришку. Серое лицо, остановившиеся глаза, не то беззвучные рыдания, не то нервическое подергивание в груди — Лида отступила и впервые подчинилась распорядительности Данилы: кипятила шприцы, делала уколы, массировала ноги подружке, обкладывала грелками. Большими разлапистыми руками Данила гладил Иришку по голове, похлопывал по руке, сам растирал ей ноги — может быть, принимал за ребенка — ведь он признавал только таких пациентов.

— Понимаешь, — рассказывал он Лиде на кухне, — вошел в подъезд, бегу и вижу: забился кто-то в угол на втором этаже. Услыхал шаги — поднялся, держится за батарею. Девчонка! И вроде знакомая. Повернул за плечо — серая, а лицо сморщила, точно я ударю ее, — только по капорчику и угадал. «Иришка, говорю, миленыш, ты что?» Она как глянет, как вскрикнет — и оползла прямо в руках. И головой об лестницу — бах, бах. Ну, схватил я ее и сюда. Вот, сволочь, это ее самурай до того довел. У нее же спазм сосудов головного мозга.

Данила был прав. Собираясь в командировку, Олег извел Иришку предварительными, на всякий случай, подозрениями, угрозами, истерикой, напился и с руганью выкатился из дома. Она выбежала за ним, уговаривала, цеплялась. Он сбросил ее, как собачонку, ударил и ушел. Тогда она кинулась к Лиде. Вбежав в подъезд, на первой же площадке остановилась — внизу тускло горела лампочка, почти не достигая площадки, и никто не видел, как ей горько и плохо. Она опустилась на корточки в углу — все было ей сейчас безразлично, подниматься еще шесть этажей не могла, лифт уже не работал. Она глухо подвывала, чувствуя сдавившую боль в груди, пол под ней ходил ходуном, в ушах шумело — хотелось исчезнуть, не существовать больше, и она как-то странно надеялась, что, может быть, сейчас вот умрет… И тут хлопнула дверь, раздались шаги.

— Больше ты туда не пойдешь, — говорила Лида, — как ты можешь терпеть такое? Не пущу я тебя. На что он нужен, гад такой? Детей нет, специальность в руках. Да меня бы и дети не остановили! Это ведь не прежнее время. Ты ведь из последних сил живешь с ним, я же вижу! — так и кипела она.

— Он сам несчастный человек. Раз терплю, значит, еще под силу, — тихо говорила Иришка, отводя глаза. — Вы не думайте, что из слабости. Когда пойму, что это мне не надо… И если уж решусь… А я, возможно, решусь… Но я должна понять… И проверить… Не так все просто…

И ушла домой, как ни уговаривали. Она упрямо твердила, что Олег может позвонить и с ума сойдет, если жены не будет дома. Данила проводил Иришку.

И теперь Лида не могла без смешанного чувства нежности и негодования смотреть на нее. Она принесла сигареты и затянулась по давней привычке, приобретенной в анатомичках.

— Что ты делаешь завтра? — спросила Иришка.

— До двух, как всегда, операции.

— А послезавтра воскресенье. Значит, едем! На охоту едем.

— Куда-а?

— На уток, на Обское море. Наши мужчины приглашают. Мне одной неудобно, а институтских дам они не хотят брать.

— Кто это «они»? — пристально поглядела на нее Лида. И увязав кое-что из последних разговоров, спросила: — Радий Иванович? Азаров?