Тополь цветет: Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

От неожиданности она остановилась, забыв, что хотела сказать Геллеру. Он же с напряжением глядел в окно. И по этому напряженному унылому взгляду, и по краске, охватившей его череп, так что стал малиново-рыжим, она поняла: Геллер слышал.

Резко повернувшись, она ворвалась в ординаторскую, захлопнув за собою дверь. Задыхаясь от ярости и обиды, стояла спиной к двери, не в силах двинуться. «Только бы не вошел никто, только бы не вошел», — молила она, чувствуя, как противно дрожат руки и как грудь заложило — не продохнуть!

А за дверью сердито и вполголоса гудел Геллер:

— Ты слушай… если бы не Лидия Васильевна, тебе как ушей своих не видать бы путевки! Ведь тебе выделили путевку, да еще с каким боем! Надо как-то извиниться, вот пойди сейчас….

— Подумаешь!.. Перетопчется…

— Как это? — обалдело произнес голос Геллера.

— С левой на правую! — И каблучки застукали по цементу коридора.

— Останови тут, — попросила Лидия Васильевна.

Обычно она выходила подальше, а сейчас было еще очень светло, и она хотела потянуть время и спуститься к морю — может, последний раз в этом сезоне.

— Тут? — Безуглов послушно съехал на обочину. — Очиститься хочешь? Ну смотри, не задерживайся. Идет?

Как любила она в нем эту послушность! Их могли увидеть с автобусной остановки, с тропки, ведущей на пляж к Обскому морю, с бугра, где начинались дачи, но он не боялся.

И, глядя в его черные за длинными колючими ресницами глаза, она улыбнулась прощающе, хотя вздохнула еще судорожно. И еще постояла, следя взглядом, пока синенькая машина не съехала с шоссе влево на белеющую среди берез дорогу и не поползла вверх.

Он, конечно, прав: требовалось сильное очищающее впечатление. Худенькое, остренькое женское лицо, погашенное смертью, стояло над нею, а скорее всего в ней, оно постоянно находилось в ней, вместе с ее виною.

Бетонная гулкая труба, нырявшая под железнодорожную насыпь (по Безуглову — коллектор), выводила весенние воды с прибрежных кряжей и шоссе к морю. Летом в ней сновали люди — с моря и на море. Когда Лидия Васильевна пять лет назад воскресным утром принеслась сюда и спрыгнула с горушки, над трубой в ветвях висела пичуга и всех допрашивала: «Вит-тю видел, Вит-тю видел?» Ей показалось это знаменательным.

Сейчас в трубе было пусто и ветрено, и только мокрел нанесенный ногами и дождем песок. Лидия Васильевна пробежала под грохотавшим поездом и чуть не загремела вниз по бетонному руслу, о котором забыла. Выбравшись кое-как вбок на щебень, осыпавший склон, спустилась к зеленым камням, нагороженным с незапамятных времен и определившим границу намытого пляжа. Широкий, метров двести до моря, пляж поражал безлюдьем.

Ясное осеннее свечение леса будто приснилось. Лидию Васильевну вмиг отрезало от него и бросило в пустынную и тревожную синеву. Холодная, металлическая, она натекала с моря на косу, рдяно подсвеченную из тучи, и окутывала горизонт, тушуя контуры Обской ГЭС, дымы и здания за нею, и, может, это она слизала яхты и парусники, выметнув одну белую пену.

Внезапно из-за кустов, темневших посередине, потянулась струйка дыма, в паутине ветвей встал с земли желтый язык огня и мелькнула женская фигура с ведром.

Тогда Лидия Васильевна пошла по белому, плотному, зализанному песку. Ветер прохватывал сквозь кожаное пальто, леденил шею, открытый затылок. Шум моря усиливался, снижался, но был однообразно грозен. Волны катились, вздымались пеной и шлепались на песок, на черные коряги, которые море выносило со дна вот уже пятнадцать лет и не могло вынести.

И если сейчас она шла несмело, то все же уверенней, чем в то давнее воскресное утро, когда ее будто что сорвало и понесло сюда — скорей, скорей, на электричке.

Уже с утра пляж был завален бронзовыми телами — у студентов как раз шли экзамены, и многие сидели под натянутыми простынями с учебниками, у других начались отпуска, и куча детей визжала и плескалась на мелководье. Лидия Васильевна легла так, чтобы видеть выход из трубы. Безуглов появился наконец — с полотенцем через плечо, ярким, махровым, — она подозревала, что это его жена имеет вкус к хорошим вещам, потому что сам он оставался довольно безразличен к ним: Она улыбнулась сейчас, вспомнив, как он шел, увязая в песке, черноголовый, смуглый, в распахнутой белой нейлоновой рубашке, гордый и счастливый. Он показался ей именно счастливым — так ему никто не был нужен, кроме девочки в красном халатике, тоже расстегнутом, тоже каком-то детски-модерновом и кокетливом в том желто-голубом утре. Женщины, которую она так боялась и так хотела увидеть, рядом с ним не оказалось. Может, она и в самом деле настолько больна и слаба, что не ходила с ним к морю, как Лидия Васильевна поняла из разговоров.

Ей было больно видеть его гордым и счастливым, сейчас она опять горестным толчком ощутила это. И тогда, отвернувшись к воде и подтянув колени, уткнулась в книжку, подставив солнцу спину, овально очерченную низким вырезом купальника. Прикрывая пальцами лоб и глаза, она время от времени отыскивала сквозь них Безуглова — то на песке невдалеке от себя, то в море, — уверенный и безмятежный, он входил в воду с девочкой в красном купальничке (боги, на ней уже лифчичек!) и плыл так далеко, как выдерживала девочка. Потом они отдыхали, повернув мокрые лица и плечи солнцу, — мужчина с крепкой и стройной, тугой фигурой, такой уже родной ей, и девочка, в линиях спины, плеч и ног которой жило ужасно похожее на него — та же прямота и удлиненность, а в движениях рук и головы, в сивеньких волосах угадывалось что-то совсем чужое, возможно — присущее только девочке, но Лидия Васильевна уже не могла чистыми глазами смотреть на нее и, всякий раз взглядывая, ловила в себе нечто стыдное, нехорошее, сосущее. И вырастала неприязнь к той неведомой женщине и гасила сочувствие к ней.

Он, конечно, увидал ее. И не испугался, а удивился, подошел, и подозвал Ларису, и сказал, что это хорошая тетя, его знакомая, и девочка с сивенькими мокрыми волосами посмотрела на нее недоверчиво, поджала губешки и заявила, что ей надоела жара и мама ждет их завтракать.

Он не торопился, поговорил еще, лаская Лиду глазами, но все-таки ушел, а она, провалявшись до самого зноя и еще час в самый зной, уехала разваренная, усталая, недовольная собой.

Позже они встречались на пляже вроде бы случайно, загорали, сговариваясь и уходя в дальний угол. Но никогда не могли они любить друг друга, как любили бы, будь мужем и женой, не забавлялись в воде, как делали другие — возможно, не муж и жена, но Лидия Васильевна не могла подавить в себе чувство, что счастье ее неполно, не до конца исчерпано, и утешалась мыслью, что иначе интерес друг к другу быстро исчез бы.

Однако на юге нынче в том усомнилась.

Засунув руки в карманы кожаного пальто, подняв воротник, упрямо стояла она на ветру, глядя в гудящее море.

Кто-то еще бродил по пляжу, вернее, шел по самому краю по направлению к ней, большой и черный в падавших сумерках.

Когда песок заскрипел за ее спиной, она обернулась. Мужчина пристально смотрел на нее и, уже уходя, поклонился. Вероятно, от неловкости. Поклонилась и она и поняла, что знает его. Он хотел идти, но шагнул обратно, улыбаясь широко, располагающе, будто страсть как обрадован.

Лет пятнадцать назад случилось им провести дня два в одной компании, а потом встречались на улице, в театре, на конференциях и активах, и только раскланивались, порой неясно отдавая отчет, кто промелькнул.

— Неплохо тут, а? — заговорил он, кивая на море. — У Академгородка суетно очень. Мы с женой и дочкой частенько приезжаем сюда, бросим машину в Дачном поселке, а сами на берег, костерок разводить. У меня в яхтклубе приятели, балуюсь их посудиной, — включишь моторчик, на весла сядешь да так славно поработаешь мышцами — назавтра бегаешь как подметенный. Все выдерживаешь: и лекции, и наскоки прекрасных дам — у меня их, знаете, сколько на факультете? Только тут и спасаюсь.