Тополь цветет: Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Они бежали, постыдно бежали…

Вернувшись с юга, Лидия Васильевна обнаружила, что привязанность ее к Безуглову вошла в новую, неистовую фазу. После горячих и тесных дней, когда всякая минута была их общей минутой, она с трудом переносила раздельную жизнь, и в конце первой же пятницы, не дождавшись его звонка, дважды звонила сама.

Все-таки трусом он не был. В тресте знали о Лидии Васильевне, и секретарша узнавала ее по телефону. Вежливо и терпеливо она объяснила, что еще в середине дня Виктор Максимович выехал на объект и, видимо, уже не вернется, а там суббота и воскресенье, так что — «пожалуйста, звоните в понедельник».

Отвратительный день — летняя пятница. В ординаторской постоянно кто-то торчит, висят на телефоне, сговариваются, как бы остроумнее изобрести отдых, чем запастись, где встретиться. Тощий и длинный хирург Геллер, потирая розовый, с рыжей подпалиной череп, никак не мог втолковать жене, что заменить его на дежурстве некем и на дачу он вырвется только в воскресенье утром. Молоденькая пышнотелая певичка обожала своего долговязого мужа, и, видно, хныкала в телефон, и заставляла говорить всякие глупости, что он и делал, конфузливо прикрывая трубку ладонью.

Этот Новый год, как уже много лет, она встречала в компании, совершенно ей безразличной. Оказалась там и чета Геллеров. Устроили что-то вроде концерта, с декламацией, пением и переодеванием. Геллер, нахлобучив модненький паричок жены, в марлевой пачке, изготовленной ею и натянутой поверх голубой майки, отсвечивая плавками, в одних носках изображал умирающего лебедя. Истомно трепыхая костлявыми ручищами, которые Лидия Васильевна так ценила в работе, он сламывался в пояснице, приникал к мощным, обросшим рыжими волосами икрам и обмирал на полу.

Все смеялись до спазм в челюстях, а у него и его жены были такие лица, будто они совместно защитили кандидатскую диссертацию.

Лидию Васильевну потрясла наивная сентиментальная слаженность супругов. И теперь, видя, как Геллер с глубоко несчастным видом что-то шепчет в трубку, она вдруг сказала:

— Слушайте, маэстро, я подежурю за вас.

— Ну что вы, как же так? — растерялся Геллер, не всилах скрыть зародившейся надежды.

— Ничего, Никита все равно у мамы в Томске, мне некуда торопиться. Я не выдержу субботы.

— А, ну-ну… — посмотрел он на нее внимательно. И спохватился, боясь, что она откажется. — Спасибо! Я очень, очень рад. — И в телефон: — Зиночка! Так я приеду. Да, да, наша милая, глубокоуважаемая… Вот так вот, потом расскажу…

Уходил домой он, взглядывая деликатно, вероятно, испытывая неловкость. Это было видно по длинной ссутулившейся спине. Она рассердилась: зачем согласилась? Подумаешь, тронули сентиментальные фигли-мигли, черт знает, что он думает теперь!

Но все оказалось логичным: в ночь на субботу и всю субботу лупил дождь, во вторую половину дня — проливной. И дежурство выдалось трудное, привезли девицу, сжегшую себе пищевод уксусной эссенцией. Когда Лидия Васильевна вскрыла ее, проклиная вековую женскую экзальтированность, оказалось, что и желудок спасти нельзя — при заживлении образовался бы сплошной грубый стягивающий рубец.

Для реконструкции пищевода (а проще — для создания искусственного пищевода, желудка ли) она чаще использовала толстую кишку. Оперировать приходилось в несколько этапов. Никто в городе таких операций не делал, кроме Лидии Васильевны, и эта ее исключительность как бы удесятеряла ответственность и приносила силы.

После операции еле дотащилась до ординаторской. Девушка имела шансы выжить. Выхаживать только было некому — родители жили в деревне. Лидия Васильевна поручила ее палатной сестре Зое — единственной, на кого можно положиться. Горластой и некрасивой Зоей владело жгучее чувство ответственности, а возможно — человечности. Больница задыхалась из-за нехватки санитарок, Зоя взяла еще полставки и «мантулила», как она говорила, все лето за двоих, исполняя и работу нянек. Была она невоспитанна, дерзка и срывиста, часто игнорировала замечания Лидии Васильевны, но больные при ней не оставались без помощи. Лидия Васильевна радовалась, что дежурила и что эту больную привезли к ней, иногда ей казалось — предопределение существует. Впрочем, ее все равно разыскали бы…

После дождя воздух, настоянный на тополях, тугой струей протекал внутрь, наполняя прохладной горечью горло, грудь, голову, сгущая ощущение одиночества и гордой независимости.

На улицах, примыкающих к центру, особенно было видно, как яро владела архитектором идея прямолинейности, когда их застраивали и засаживали в две-три шеренги деревьями. Дышавшие кондовой стариной, еще добротные дома перемежались с новостройками, соблюдавшими те же прямые углы и линии.

Тополя вымахали высоко в небо, а более поздней посадки клены, изогнутые и раскидистые, танцевали, растворяясь в сумерках. Ветви их смыкались, почти касаясь головы. Скоро они покраснеют, и огнистые шпалеры еще более подчеркнут замыслы строителей.

Когда-то Лидия Васильевна водила под ними Никиту в детский сад. Находился он немногим дальше больницы (специально производили тройной обмен детсадовских мест!). Забирал ребенка обычно Данила — так было сподручнее.

Однажды перед отпуском Данька забегался, и она нарочно задержалась, чтобы взять мальчика. Как всегда, домой тащились нога за ногу. Никита болтал, оттягивал руку, перегибался назад, глядя вслед убегающим машинам. Тополевый пух, два дня метельно летевший, поутих, воздух был недвижен, и тополя, сторожившие улицу, обвешанные белыми свечками, казались гигантскими черемухами. Пух, прибитый к тротуарам, плескался ручейками и дышал. Никита вырывался, сгребал его ладонями, она сердилась и грозила дядей, который придет и заберет в милицию.

Внезапно дядя откуда-то вывернулся — черный, ловкий, с литыми плечами под шелковой трикотажной рубашкой, он присел рядом с Никитой у тротуара и, чиркнув спичкой, поднес ее к лужице пуха. Огонь родился моментально и, сглотнув лужицу, умер.

— Еще, еще! — закричал Никита, глядя восхищенно на веселого дядю.

Озираясь и задевая смеющимися молодыми глазами Лидию Васильевну, дядя все поджигал пух. Они гнались за огнем, съедающим белые крапчатые хлопья, и было это как волшебство.

— Вы, поджигатели, вас в милицию заберут! — кричала Лида, едва поспевая за ними.

Из тесовых ворот наперерез выскочила громадная баба в фартуке и с усами.

— Вы что же это творите, бесстыдники? — заблажила она, потрясая ручищами и толстой грудью, и накинулась на Лиду: — Ты чего мужика-то распустила, у них, балдеев, ума ни на грош, приструни давай!

— А мы больше не будем, верно? — сказал дядя, глядя на прижавшегося к его ноге Никиту.

— Они больше не будут, — заверила и Лида. — Они, вообще, не хулиганистые, это они так просто, увлеклись.

Никита потащил своего сообщника в сторону, и они побежали. Лида догнала их на углу.

— Спасибо, что заступились, а то пропал бы! — Дядя глядел теперь на нее веселыми черными глазами в колючих ресницах, так и цеплявших в ней что-то, отчего она тоже смеялась. — Ну что, Никита, поедем смотреть, как Каменку в трубу запирают? Может, маму прихватить, а?