Тополь цветет: Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Она смотрела на него отчужденно. Круглое, обычно свежее, лицо было словно измято усталостью. Кожу вкруг крупного красивого рта стянули морщинки. Серые глаза казались меньше. Светлые волосы, забранные в узел над самым теменем, сегодня не молодили ее. И губ она не накрасила…

— Ну вот, какой-то шиз придумал страшное слово, и ты перепугалась насмерть. Все психиатры сами ненормальные, я убежден. Ты же справилась с перитонитом?

— Я без психиатра знала, как это называется. Уже неделю до того у меня дрожали руки и ноги, с того момента, как учительница Никиты заговорила о здоровой обстановке в семье! О необходимости здоровой обстановки — ты еще сказал, что нужно сделать скидку на категоричность молодости… А он только подтвердил мое предположение. И не «какой-то», а уважаемый доктор… Перитонит! Конечно, во время операции мобилизуешься… Я и потом сделала все возможное… Но… но иначе, чем неадекватной реакцией, это… что у меня… не назовешь. Понимаешь, после операции она жаловалась на боль, и ей снова давали обезболивающее… Первые сутки еще действует наркотик и картина завуалирована… клиника смазана… а там, в животе, накапливалась кровь… По-видимому… да, конечно, я недостаточно туго затянула лигатуру!.. — выговорила она то, о чем думала дни и ночи.

И принялась объяснять, как она выражалась, «на пальцах», что произошло.

Червеобразный отросток вынимают вместе с кишочкой (со слепой кишкой — она всегда говорила «кишочка»). Вот под червеобразным отростком серозный листок, на котором он держится, — брыжейка. (Она изобразила ладонью листок.) Сосуды брыжейки пережимаются, под зажим проводится шелковая нитка, зажим постепенно снимается, нитка затягивается — так перевязываются сосуды. Если недостаточно крепко затянута шелком брыжейка, возникает кровотечение… Мысленно она снова проходила операцию, как делала это всю неделю.

— И тогда на стол!.. Надо было снова на стол, на другой же день…

Она не сказала, что не сразу решилась повторно оперировать. Да это и не так. Просто не сразу поняла, что оперировать необходимо. Что ж, при повторной операции не всегда удается спасти больного — не только ей. Но у нее дрожали руки и ноги, постоянно дрожали, прямо тряслись, хотя никто не замечал, и было вот это самое состояние крайнего напряжения — неадекватной реакции на окружающее… Из-за него она слишком поздно распознала осложнение…

— Я помню, что было со мной, когда во время паводка прорвало коллектор, в который запустили последнюю речку, — заговорил, прищуриваясь в прошлое, Безуглов. — Там, понимаешь ли, две железобетонные секции, смонтированные на основании с общим уклоном к Оби. «Рабочая» секция одна, а вторая рассчитана на ввод в такие вот аварийные периоды…

Лидия Васильевна любила слушать, когда он говорил так, вспоминал, анализировал, что приходилось пережить на стройке. Он ухитрялся делать это в самые, казалось бы, неподходящие моменты, и она оставляла все и слушала. Говорил он увлеченно, как-то прислушиваясь к себе и в то же время интересно и неожиданно увязывая события. Сейчас она почти не слыхала его. Сквозь туман мыслей донеслись слова: «Я тогда действительно мог этого не сделать, хотя весь был в деле и состояние было нормальное…» — и она подумала почему-то, что он прячется за слова, а может быть, и всегда прятался, — подумала спокойно, почти равнодушно, потому что в ту минуту видела близко-близко гладкие скулки молоденькой женщины и сомкнутые посиневшие губы, вдруг обтянувшие челюсть.

Она опустила окно и судорожно хлебнула воздуха… Как бы заставить себя не думать об этом? Тогда о чем же? Да, о доме… То есть у нее был дом, но типичный дом одинокой женщины и ее ребенка, хотя Никита уже привязался к Безуглову и желал, чтобы Безуглов вошел в их дом насовсем.

Он не собирался брать его «в отцы», как заявил недавно, но взял бы для матери: по утрам не вдвоем, а втроем пили бы кофе и она надевала бы всегда свой нарядный фартук; она не злилась бы и не тускнела, когда Безуглов не мог объявиться вечером, а особенно в праздники; ну и, конечно, неплохо бы иногда втроем пробежаться по лесу на лыжах (на пару-то мать не вытащишь!), так же, как неплохо собирать самолет по проклятой американской схеме с Безугловым — у него голова!

У Безуглова голова, а у Никиты сердце, Никита все же человек — это Лидия Васильевна знала и тайно гордилась сыном, его отважной душой, любовью к книгам, способностью к языкам, одержимостью автомобилями, вообще его несусветной еще детскостью при остреньком умишке, но на людях говорила: «мой недотепа», «мой дурачок», — несообразные поступки Никиту тоже отличали (отказался отвечать на уроке, потому что поссорился с соседкой по парте, выбил окно, потому что кого-то несправедливо наказали), и, квалифицируя по ним натуру сына, Лидия Васильевна только наполовину была искренна.

— Ты просто устала, — говорил Безуглов, — вспомни, что выдалось перед операцией: бой на месткоме из-за этой несчастной дуры-сестры, Никитины двойки, разговор в школе, звонок матери, ее письмо! Но если бы ты не запиралась в своем ужасе, не мучила бы ребенка — он-то при чем? — а прибежала бы, позвала бы… В эти-то дни и не быть вместе?.. Я знаю, ты не ездила к матери!

Откинувшись, он поглядывал то на дорогу, то на Лидию Васильевну, с доброй и снисходительной терпимостью, так неодолимо подчиняющей ее.

— Ну, прибежала бы, позвала. А у тебя в тот момент дома что-нибудь стряслось бы? — кинула она и отвернулась.

— Давай без глупостей… Смотри, за эту неделю все стало желто, а мы не заметили.

— Я задохнусь от твоего спокойствия!

— Закури, — он нащупал на сиденье пачку сигарет, протянул.

Сколько раз он протягивал ей вот так сигареты — как знала она этот жест! И руки — одна на руле, широко-небрежно, округло, уверенно — локоть касается окна, другая — на весу, ловкой сильной ладонью кверху, выжидательно-терпеливо держит пачку. Она мельком поймала его четкий смуглый профиль, и горло у нее сдавило. Прямой нос, сжатый чуть презрительно рот и оттого подчеркнутый, словно выделенный твердый маленький подбородок, очень темные глаза — то непримиримые, то добродушные, жесткие черные волосы, толстым пластом облепившие голову (он приводил их в порядок ладонями, без расчески) — все понятия о мужской красоте, силе, твердости, обаянии сосредоточивались для нее в этом лице и всякий раз, едва взглядывала на него, поднимались в ней и опрокидывали то, что считалось железным — волю ее. Она подумала — еще день, два — и она никогда больше не увидит его, подумала нарочито категорично, дразня себя. Пальцы дрожали, когда прикуривала — теперь дрожь била изнутри. Она уже не видела красно-желтой текучей каймы, подымавшей сосновую зелень, — все забилось в мути набегавших слез. Она затянулась, закрыла глаза, горечь ощутимо проникла в горло, и две слезы поползли к круглому подбородку.

И снова под машину катилось лиловое шлифованное шоссе. Машина поглощала его, добираясь до левого поворота на развилке. Безуглов ехал на дачу, как десятки раз ездили они, когда нужен был разговор, Никита торчал дома, а они так нужны были друг другу. Раньше все устраивалось проще: Безуглов приедет, они поиграют с Никитой, поужинают, «утыркают» ребенка в постель и оба с улыбкой слушают ровное ребячье дыханье.

Вот и поворот. Сегодня она не спросила, куда едут. Пожалуй, сегодня она слишком торопилась домой, не проконсультировала даже больного в терапевтическом отделении, о чем договорилась утром. Считалось, в шесть он кончал работу, — звонил обычно после шести. Неделю она не поднимала трубки, а тут сразу взяла…

Неделя… Такого еще не бывало до той операции. До того летального случая, когда Лидия Васильевна поняла вдруг невозможность, несообразность их отношений. Когда подсознательное возмущение, деликатные намеки, откровенные уничтожающие взгляды соседей, переданные словечки, разговоры коллег, Никитино недоуменье, его взрослеющий глазок слились в протест, что-то выпрямивший в ней, заставивший ответить «нет», набраться решимости не подходить к телефону. Может быть, это началось и копилось давно — она только не могла припомнить, когда.

Безуглов звонил ей на работу, и она с горькой усмешкой слушала, как сестры наперебой сообщали, что Лидии Васильевны нету.

«Щен. Ничего себе „щен“, — думала она. — Здоровая баба, самостоятельная, отделение по струнке ходит, главврач, — сама предупредительность, считается с каждым словом, денег хватает, почти хватает, хватало бы, если бы не слабость к тряпкам. Умная рабочая лошадь и вдруг — слабость к тряпкам. Мохеровую кофту подай. Брюки, чтобы с иголочки. Дома в брюках трется. И чтобы с иголочки. Захотела бы — на все хватило, взять еще только консультации. Или попридержаться в еде. И так разносит. Платья с поясом невозможно надевать. Все конфеточки, пирожные… Щен…»

Зачем она ехала? Она знала все слова и мысли его. С самого начала Виктор Максимович честно сказал, что не сумеет оставить семью — дочке скоро шестнадцать, кончает десятый класс, — когда познакомились, Лариске было столько, сколько сейчас Никите. Умная, очень интеллигентная и очень больная жена (слабая и беспомощная, без него погибнет!), его мать, тетка жены — патриархальные традиции, весь уклад — патриархальная семья, живущая им одним, его отношением, положением. Большой старинный дом почти в центре города — идешь по тротуару, как по тоннелю, листья касаются головы.

Тогда, в самом начале, Лидии Васильевне было безразлично, что и как будет, она хотела только подчинить Безуглова, хотела его близости и не верила в возможность ее, а когда случилось, ошалела от счастья — только теперь узнала, кого ждала так долго, целых тридцать пять лет! Все сосредоточилось на себе и на нем. Свою жизнь она безоглядно подчинила ему. И не желала ни о чем и ни о ком думать…

Однако жена и дочка Безуглова знали о Лидии Васильевне — он человек крайней честности — и, наверное, думали и что-то предпринимали, но что?.. Она бы так не могла. Она давно бы выгнала его или уничтожила «Лидию Васильевну». Женщина, ждущая его там или не ждущая, казалась ей неясным, смазанным пятном, чем-то неопределенным, невыразительным, аморфным, расплывчато-безвольным — она не признавала безвольных. Да он и не давал ей возможности ревновать, бывая почти каждый день.

И все же она ненавидела жест, когда он пальцем приподнимал манжетку или рукав пиджака, чтобы мельком взглянуть на часы. Она ненавидела субботу и воскресенье, когда он отвозил семью на дачу. Она ненавидела каникулы…

А Безуглов терпеливо и даже, казалось, весело нес свой крест. В общем-то он был человеком живым, с детским запалом и любопытством к жизни. Лидию Васильевну трогало в нем это любопытство — к жизни, природе, искусству, к тому, что будет, сколько городов воздвигнут и какими станут они. Наивно, как в романах. Он занимался сведением оврагов в городе, то есть — возведением сложнейших гидроконструкций, гидросооружений, которые усмирили бы, поглотили злые сибирские речки, — выправлял лицо города. Начатого, по его словам, должно хватить на пятнадцать лет. Но его волновала еще тревожная обстановка на строительстве железной дороги Тюмень — Сургут, и он бросался уговаривать начальника своих земснарядов помочь сургутцам одолеть график земляных работ. Где-то в тайге и вечной мерзлоте нужно выполнить подход к мосту через реку, где-то в дальневосточной бухте не справлялись с дамбой, на Алтае надо замыть пойму Бии — каким-то углом все касалось его.

Он читал и знал тьму вещей, которых она не читала и не знала, и это было непостижимо для нее. И как он, увлеченный глобальными идеями и проблемами («громадьем задач» — по Безуглову), мог усложнять свою жизнь, чего в принципе современные мужчины не делали? И она уважала его за увлеченность, серьезность, за любовь и… за честность. И спорила с матерью до белых глаз, до боли в затылке, что любить — счастье, доступное немногим: она уже жила с нелюбимым и знает, ее муки сегодняшние ничто, по сравнению с теми муками мерзости и пустоты жизни — вот уж заживо погребенная! Когда же Безуглов с увлечением и восторгом, который был в нем и который он обычно скрывал, рассказывал о делах и работе, она казалась себе настолько ничтожной в его жизни, что с ужасом видела: именно это не дает ему круто решить их судьбу. И мучилась, и слова матери обертывались правдой. Действительно, смогла же она сама оставить Данилу, а ведь она и Никита были для Данилы всем, и если не любила она Даньку, то уважала и жалела его.