Тополь цветет: Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Никита! Нету еще шести? Проверь!

Когда телефон звякнул, непроизвольно посмотрела на циферблат: так и есть — три минуты седьмого!

Схватила трубку и почти с ходу закричала:

— Она умерла! У меня на столе умерла! Да? Ты мог предположить?.. Но ты понимаешь, что ей двадцать пять и она могла бы жить, любить своего молодого красивого мужа и растить двух близняшек? Да, близнецов!.. Я, я, конечно. Но и ты, ты, ты! Знаешь, что сказал профессор? Что со мною? Неадекватная реакция на окружающее. А какая у меня может быть еще реакция? При нашей ситуации? Видел бы ты, как смотрела на меня распрекрасная Зоя. Да, сестра. Да, после того, как я говорила с мужем этой женщины. Неужели ты думаешь, что они ничего не знают? Все всё знают. А я уже не могу не думать об этом! У меня все дрожит внутри! И как хочешь, но мы должны приходить к какому-то выводу… к какому-то концу!..

Она говорила и говорила, а человек на другом конце провода молчал, и она ясно представляла, как лоб его под тугим черным пластом волос перерезали складки и как он трет их двумя пальцами поперек; вот мотнул головой — и приподнялись крутые плечи, ссутулив спину, вздулись некрасиво губы, и сузились, потеряли антрацитовый блеск глаза.

— Ты с ума сошла! Успокойся… Ну что, тебя надо уговаривать как девочку?.. Щен…

— Я так не могу, не могу больше, не могу! Это все ты. Не смей приезжать! Я отправляюсь в Томск, к маме… Да, с Никитой! Прямо сейчас. Где, в больнице? Ничего, перетопчутся…

Ее обалдело спросили «как», она бросила трубку.

В дверях стоял Никита — длинноногий, русо-кудрявый, с царапиной во всю щеку и с участливым испугом в светленьких глазах — вылитый Данька.

— С кем это ты, мам? С Безугловым? — подражая ей, он часто называл его так. — Ты чего же не сказала, что случилось?

Он подошел, сел поглубже на диван рядом, двумя руками обнял ее полную руку пониже плеча, прижался лицом.

— Ты же не виновата, — сердито сказал он. — Все равно ты самый лучший хирург в больнице! И все это знают! Вот вырасту, стану шофером, получу первый класс и буду зарабатывать кучу денег; и тебе не придется так… так работать… чтобы каждый день по локоть в крови… Честное слово, целую кучу буду носить только тебе одной…

Это означало, что жениться он не собирается и станет жить лишь для нее. Однажды она слыхала, как он сказал своему приятелю: «У моей матери руки каждый день по локоть в крови!» В общем-то, это были ее слова, брошенные когда-то с досадой, но у Никиты они прозвучали странно, даже гордо, пожалуй.

Все так же обнимая ее руку, он совсем сполз на диван, улегся на спину и, задрав ногу, рассматривал драный тапок.

— А ему ты правильно сказала: пускай больше не приезжает… А самолет я уж как-нибудь сам соберу, разберусь в схеме и соберу.

У нее опять мелко-мелко задрожало внутри.

— Сними тапки, — сказала она.

И в этот момент задлинькал звонок над входной дверью, и она поняла, что ждала этого звонка. И точным движением схватила рванувшегося было Никиту, прижала к себе его голову: «Тс-с!»

— Ты чего, мам? Это же дядя Витя! Приехал все же, — хрипел Никита, пытаясь вывернуться из-под мягкой и сильной ее руки.

— Так нужно, сиди, сиди, потом расскажу — почему, — шептала она, и оба они замерли. И не открыли, не отозвались.

Вот так, значит — сорвалась!..

Лидия Васильевна вовсе не отличалась легким характером. Была и требовательна, и капризна, могла взрываться от нечестности, нерадивости персонала в отделении или по поводу серой книжки, Никитиного вранья или несправедливости в школе. И только к Безуглову относилась постоянно и одинаково терпимо — все в нем трогало ее и оправдывало то, что для матери, соседей и коллег выглядело странным. А тут сорвалась.

Впервые за столько лет.

Улегся Никита без всякой торговли, ночью вскрикивал, а проснулся раным-рано и долго, в одних трусах, стоял у балконной двери, уткнувшись спутанными кудрями в стекло, — что он высматривал там, среди плоских бетонных крыш, в черных масленых потеках, где бухали гулкие удары, — кто-то выбивал ковер во дворе? Все-таки он привязался к Безуглову…

Надо было говорить, понять и выяснить, хотя бы для себя, но Лидия Васильевна молчала, отдаваясь бегу машины среди ясного осеннего свечения леса. Желтая и красная листва шарфами неслась вдоль шоссе под слитыми шапками сосен, поднимая их, опуская, не давая сосредоточиться, взметая в сердце нетерпеливую и неуместную радость.

Сколько таких вот дорог, или даже дождливых и грязных и все-таки счастливых, было у них с Безугловым. До глупых слез счастливых, потому что рядом находился он. Впрочем, каждая оставляла в ней осадок досады и печали: она не могла до конца разделить свою радость с Безугловым — до конца он не принадлежал ей. Это, возможно, наивно и странно, — думала Лидия Васильевна, — но для женщины важно, чтобы мужчина делил с ней ощущения. При разной работе, разных профессиях наполненность жизни должна быть одинакова — это так естественно! — общие впечатления, понятия, восприятие вещей, совместная жизнь, дом. Дома у них с Безугловым не было…

— Не понимаю, каким образом операция… ну, то, что произошло… — осторожно произнес Безуглов, не отрывая взгляда от дороги, — могло встать между нами? Разве не было у тебя смертных случаев за эти пять лет?

— Но это аппендицит.

— Ты сама говорила, только в глазах обывателя аппендицит — плевая операция. Как это: «Какая самая легкая операция? — Аппендектомия. — Какая самая сложная? — Аппендектомия…»

— Но я делала их сотни. Легкие, сложные — любой технической трудности… Она погибла не от операции… То есть, именно от операции… Оттого, что я допустила то свое состояние! — воскликнула Лидия Васильевна, и он, пораженный отчаяньем в голосе, так не свойственным ей, обернулся.