Софья Палеолог: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ивана III, по всей видимости, не смущало «греко-римское» происхождение Софьи. Далекая Италия воспринималась на Руси 1460-х годов как нечто весьма неоднозначное и загадочное. Уже впечатления русской делегации от поездки на Ферраро-Флорентийский собор не ограничивались негативным восприятием «латинян». Источники содержат много известий, подталкивающих к мысли о складывании в русском обществе 1440-х годов нового, более глубокого и сложного образа итальянских государств. В них видели не только «идейного врага». Анонимный автор «Хождения на Флорентийский собор» восхищался красотами и диковинами ренессансной Италии. Его внимание, в частности, привлек удивительный часовой механизм, расположенный на высокой башне, стоящей во дворе папской резиденции в Ферраре.^{250} Флоренцию — «столицу Возрождения» XV века — автор называет «славным и прекрасным градом». Он обратил внимание на многие архитектурные сооружения, которые поразили его величественными размерами и искусным оформлением: «И есть во граде том божница устроена велика, камень моръмор бел, да черн; и у божницы той устроен столп и колоколница, тако же белы камень моръмор, а хитрости ея недоуметь ум наш».^{251} Произвела впечатление на русского автора и мощная крепостная стена, окружавшая город. В целом в описаниях «латинских» стран в «Хождении» нет резких негативных характеристик. Это означает, что неправедность веры к середине XV столетия для русских вовсе не была тождественна нечистоте земли.^{252} В этом проявлялись черты «психологической лояльности по отношению к „чужому“ для Руси Западу».^{253}

Другой участник поездки на Ферраро-Флорентийский собор, епископ Авраамий Суздальский, во всех подробностях описал флорентийские мистерии (религиозные представления) «Благовещение» и «Вознесение», которые ему удалось посмотреть.^{254} Для него мистерия — «дело хитро и чюдно», «красно и чюдно видение», «чюдное видение и хитрое делание». Многие механизмы, использованные в постановке этих религиозных спектаклей, были разработаны знаменитым ренессансным зодчим Филиппо Брунеллески, автором купола собора Санта-Мария дель Фьоре. Авраамий не назвал имени Брунеллески, однако отдал должное умению — «хитрости» — мастера, многократно выразив восхищение его работой.

Еще одной гранью формировавшегося среди московской элиты образа Рима была его связь с раннехристианской историей. Русские люди, побывавшие в Вечном городе, видели многие святыни, чтимые и в православной традиции.

Все это говорит о том, что к концу 1460-х годов в Москве не было однозначно враждебного восприятия Италии как еретической и неправедной страны. Сама удаленность Москвы от Рима придавала их отношениям осторожно-вежливый характер.

Иван III не дал сразу же согласия на брак. Он поручил Ивану Фрязину лишь разузнать в Риме новые подробности. Однако Иван Фрязин, добравшись до Вечного города, нарушил наставления Ивана III.

Согласно летописному повествованию, он «дошед… до папы и царевну видевъ и с чемъ послал то и к папе, и к гардиналу Висариону изглагола».^{255} В Риме Иван Фрязин был принят Виссарионом и Павлом II и, вероятно, от лица великого князя сообщил о его готовности жениться на Софье.

Это было вполне в стиле Ивана Фрязина, для которого важнее было дать ход своему проекту, чем быть верным слугой пославшего его правителя. Да и чувствовал ли себя Иван Фрязин слугой правителя страны, в которой он заправлял монетным производством?

К тому же Ивану Фрязину несложно было обмануть папу и кардинала. Дело в том, что в отличие от Рима, где уже давно сложился обычай письменно фиксировать главные идеи дипломатических миссий в грамотах, в русских землях почти полностью отсутствовала сама традиция миссий на Запад. Тем более не практиковалось подробное письменное изложение целей отправленного посольства. Грамота, которую Иван III дал Ивану Фрязину, не сохранилась. Но надо полагать, что она была предельно короткой. По крайней мере, известные верительные грамоты к иностранным правителям последних десятилетий XV века представляют собой краткие тексты, в которых говорится лишь о том, что великий князь Московский послал к правителю той или иной страны таких-то послов и что их речи и есть речи великого князя.

Порой современные западные ученые с легкостью называют подобные тексты «карикатурными».^{256} В данном случае не стоит следовать за западной наукой. Для русской культуры значение живого, звучащего слова было ничуть не меньшим, чем слова записанного. К тому же русские правители не без основания опасались того, что их грамоты могут попасть в руки разбойников, нередко подстерегавших на дорогах и одиноких путников, и большие караваны.

Московский летописный свод конца XV века сообщает, что «царевна же слышав, что князь великы и вся земля его в православнеи вере христианьскои, въсхоте за него».^{257} В реальности, однако, нам неизвестно, что именно Софья думала о своем предполагаемом замужестве. Летописец хотел лишь подчеркнуть, что намерение великого князя взять в жены Софью было встречено в Риме благожелательно.

По всей видимости, Иван Фрязин забыл в Риме о своем недавнем переходе в православную веру и беззастенчиво исполнил все нормы церемониала, принятые при папском дворе. В частности, он наверняка целовал папскую туфлю («а крещение наше потаил, и все творил тамо, яко же и они творять»,^{258} — сообщит об этом летопись), что впоследствии обыкновенно отказывались делать представители русских правителей в XV–XVI веках. (По некоторым сведениям, это сделал только Дмитрий Герасимов в 1525 году.)^{259} Словом, в Риме в Иване Фрязине увидели не только помощника в деле антитурецкой борьбы, но и своего единоверца.

После общения с Иваном Фрязиным Павел II и Виссарион укрепились в решении выдать Софью за московского князя. Ивану III осталось лишь послать своих людей за невестой. В летописи сказано, что «папа же князя великого посла Ивана Фрязина много чтивъ и отпустил его к великому князю с тем, что дати за него царевну, но да пришлеть по неа бояръ своих».^{260} Для того чтобы никакие европейские междоусобицы или конфессиональные разногласия не могли помешать проезду представителей московского князя со столь важной миссией, папа разослал по всем подчиненным ему землям грамоты, в которых просил заботливо принимать проезжих русских гонцов: «А листы своя папа дал Ивану Фрязину таковы, что посломъ великого князя ходити доброволно два года по всем землям, который под его папежство присягають до Рима».^{261}

Иван Фрязин вернулся на Русь, видимо, в начале 1470 года. Из Рима он привез настоящую диковину — портрет Софьи Палеолог. Летопись сообщает об этом: «Фрязинъ же… прииде к великому князю, и речи вси папины сказа… а царевну на иконе написану принесе…»^{262} На Руси в ту пору не было традиции изображать живых людей, а потому русский книжник назвал портрет Софьи не «картиной», а «иконой»: в русском языке того времени просто не нашлось слова, точно обозначающего характер изображения. Так был сделан еще один шаг к историческому браку. Но дело шло медленно. Видимо, находясь под влиянием бояр и митрополита, Иван III не спешил отправлять послов за «римской» невестой.

Вторая попытка

Между тем в Вечном городе и кардинал Виссарион, и папа Павел II торопились с заключением брака. Так и не дождавшись московских «сватов», папа отправил на Русь летом 1471 года новое посольство. 10 сентября 1471 года в Москву вновь прибыл Антонио Джислярди (на Руси в ту пору 1 сентября начинался новый год, а потому в летописях это событие датировано 6980 годом от Сотворения мира). Он сообщил, что папа «до скончания века» дарует русским посланникам свободный проезд по всем землям, «которые земли под его папежство присягають», лишь бы только вешкой князь «по царевну бо Софью Аморейского царя по Фомину дщерь посылалъ».^{263} И снова Ивану III пришлось созывать совет. Снова были высказаны мнения о том, что великому князю не нужна невеста-«римлянка», однако Иван III уже принял решение — жениться именно на ней.

В Москве не любили спешить в серьезных делах. Иван III отправил в Рим «к папе и гардиналу Васариону» послов во главе с Иваном Фрязиным за Софьей только через несколько месяцев, 16 января 1472 года. В ходе подготовки посольства произошел конфуз. Русские знали, что 28 июня 1471 гола умер папа Павел II. Однако в имени нового папы они допустили ошибку, назвав его в краткой верительной грамоте Калистом. Уже в дороге послам стало известно настоящее имя нового папы — не Калист, а Сикст. Они вышли из положения с наивной простотой, исправив в грамоте имя папы: «а тот прежней папа Павелъ умре, а сказали, что инъ папа Калистъ именем. Вшедшим же в землю ту и слышаша папино имя Систюсь, а не Калистъ, и о том мысливше меж себя преписаша, имя того Калистово выгладивъ, Систюша написаша».^{264}

Можно предположить примерный маршрут движения московского посольства в Рим. Согласно летописным данным, «Иван III дал… Ивану Фрязину специального проводника пана Юргу с ним в провожатех, что знает путь тот идти на Новгород, и оттуду к Риму».^{265} Иван Фрязин «со товарищи» отправился по старинной торговой дороге через Новгород и Балтику до Любека, а затем по немецким землям на юг. Эта дорога в ту пору была не очень известна русским. Она начала активно использоваться только после покорения Новгорода, с рубежа 1470–1480-х годов. Именно поэтому русскому посольству и потребовался провожатый. Надо думать, что москвичам много пришлось претерпеть на этом пути. Помимо прочих опасностей, надо было не один день проходить через альпийские перевалы.

И все же этот северный путь был менее опасен, чем южный, которым несколько веков подряд пользовались итальянские купцы в своих сношениях с Русью. В XIII–XIV столетиях, в пору расцвета торговых факторий Генуи и Венеции в Северном Причерноморье, «фряжские» купцы традиционно ходили на Русь морским путем через Крым и Черное море. Этим маршрутом возвращались на родину и русские представители на Ферраро-Флорентийском соборе. Однако в начале 1470-х годов южная дорога стала весьма неприветливой: турки, захватившие Византию, стремились контролировать и Черное море. В 1475 году ими будет захвачена венецианская Каффа (современная Феодосия). К тому же Иван III имел весьма натянутые отношения с правителем Большой Орды ханом Ахматом.

Существовал и третий путь из Италии на Русь. Он проходил через Смоленск, Вильно, Варшаву, Познань. Этой дорогой ездил в Рим с первым посольством Иван Фрязин, о чем свидетельствует сохранившееся папское бреве польскому королю от 1470 года. Однако к 1472 году русско-литовские отношения осложнились, и этим путем русское посольство пользоваться также не могло.

В мае 1472 года московские послы прибыли в Вечный город. Какое впечатление произвел Рим на русских, приехавших за Софьей?

Рим тех лет уже существенно отличался от Рима 1430–1450-х годов. Запустение города, отмеченное участниками Флорентийского собора, чувствовалось в гораздо меньшей степени. Старания пап Николая V, Пия II и особенно Павла II по благоустройству города не пропали даром. Рим стал одним из важных центров ренессансной культуры. При папском дворе «московиты» погрузились в совершенно новую для них атмосферу. На Ватиканском холме и в Латеране не только возносили молитвы на латыни, но и широко обсуждали тексты древних философов, восхищались произведениями языческих мастеров, декламировали стихи античных поэтов… История и искусство предстали перед послами Ивана III на фоне пышной южной природы. Русским людям запала в душу «вечная зелень, венчающая холмы и руины Рима», которая «волнует и очаровывает сердца северных людей, точно слова античного мифа или явление древних божеств».^{266} Вернувшись на родину и рассказывая о своих римских впечатлениях, послы наверняка произносили слова, созвучные по настроению тем, что сказал много позже И. С. Аксаков: «Как разнообразны впечатления Рима!.. Какой воздух, какой свет и блеск в итальянском воздухе, что вы себе и представить не можете!»^{267}

Главным, однако, было в этой миссии не наслаждение римской жизнью, а решение насущной задачи — доставки Софьи Палеолог в Москву.

Вскоре по прибытии в Рим, 25 мая 1472 года, русское посольство получило аудиенцию у папы Сикста IV (1471–1484). По свидетельству Якова Маффеи из Вольтерры, секретаря кардинала Амманати, на ней присутствовали представители Неаполя, Венеции, Милана, Флоренции и Феррары.^{268} Русские представили папе краткую верительную грамоту, в которой говорилось лишь то, что Иван III просит верить их словам, после чего преподнесли ценные дары — меховую шубу и соболиные шкурки. Римляне были явно поражены количеством соболей: Яков Маффеи сообщает, что их было семьдесят.^{269} Другие очевидцы говорят о том, что папе были преподнесены «две связки соболей числом сто или около того»;^{270} иные сообщают, что шкурок было ровно шестьдесят…^{271} Вероятнее всего, русские преподнесли папе два сорока соболей, то есть 80 шкурок. Папа, видимо, остался доволен подарками и благословил брак византийской принцессы и московского великого князя.

Окончательному решению сопутствовала дискуссия о том, можно ли все-таки отдавать Софью, считавшуюся в Риме верной учению католической церкви, замуж за правителя, отец которого отверг Флорентийскую унию 1439 года. Решили, что можно, поскольку такой брак даст шанс Ивану III и его народу «вернуться в лоно своей матери католической церкви».^{272} В Риме вовремя вспомнили и о том, что в 1418 году папа Мартин V благословил браки итальянских католичек с византийскими православными правителями. Это благословение было дано в связи с готовившимся браком брата Фомы Палеолога деспота Мореи Феодора с Клеопой Малатеста. Брак Ивана III и Софьи в какой-то степени рассматривался в Риме как аналог того брака:^{273} в нем будто соединялась католическая и православная вера.

Софья выехала из Рима не сразу. Перед отъездом ей предстояло пройти волнующую процедуру заочного обручения с пока что не знакомым ей женихом. Можно только гадать, какие чувства она испытывала в момент подготовки к этой церемонии…

Под сенью Святого Петра

Обручение состоялось 1 июня 1472 года. В то время как Софья готовилась к необычной церемонии, к ней в дом на Марсовом поле пришла итальянская аристократка Кларисса Орсини, супруга Лоренцо Медичи. Ее сопровождал флорентийский поэт Луиджи Пульчи. Его перу принадлежит известное описание Софьи Палеолог.

Пульчи представил невесту Ивана III в самом невыигрышном свете. По его мнению, она была на редкость некрасивой и толстой: «Мы вошли в комнату, где торжественно восседала эта жирная масленица, и, уверяю тебя, ей было на чем восседать… Два турецких литавра на груди, отвратительный подбородок, лицо вспухшее, пара свиных щек, шея, ушедшая в эти литавры. Два глаза, стоящие четырех, с такими бровями и с таким количеством жира и сала кругом, что никогда еще реку По не запруживала лучшая плотина. И не думай, что ноги ее походили на ноги Юлия Постника… Я не знаю, видел ли ты когда-нибудь вещь, столь жирную и маслянистую, столь обрюзглую и мясистую и наконец столь смешную, как эта странная befania (уродливая ведьма, героиня итальянских народных преданий. — Т. М.)…»{274}

Эта характеристика Софьи давно уже признана карикатурной. Флорентийцу Пульчи, видимо, просто хотелось «отработать» вполне определенный литературный образ. Вероятно, Софья была более полной, чем окружавшие ее итальянки, а просторные одежды еще больше добавляли ей солидности. Но справедливости ради заметим, что далеко не у всех итальянских аристократок того времени фигуры были идеальными.

Так, на полотне неизвестного ломбардского мастера начала 1470-х годов, изображающем Бону Савойскую, супругу миланского герцога Галеаццо-Марии Сфорца, хранимую святой мученицей (ныне этот портрет находится в экспозиции Кастелло Сфорческо в Милане), герцогиня предстает барышней с весьма пышными формами и отчетливым «вторым подбородком». Однако современники характеризовали ее как девицу удивительной красоты. Например, брат герцога описывал Бону так: «У нее, на мой взгляд, прекрасная фигура, отлично подходящая для материнства. Лицо не длинное и не широкое, красивые глаза, хотя они могли бы быть и потемнее. Нос и рот хорошей формы, прелестная шея, отличные зубы и изящные руки, но самое главное, у нее приятные манеры».^{275} Судя по портретам, пышностью форм отличались и супруга Франческо Сфорца Бьянка Мария, и многие другие жительницы Северной и Центральной Италии. Словом, Софья едва ли заслужила злобные насмешки Пульчи. Примечательно, что Кларисса Орсини не колеблясь называла ее «весьма красивой».^{276}