Софья Палеолог: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Торжественная процессия встречала Софью далеко от города. Уже на берегу Псковского озера ей преподнесли «кубци и роги злащеныя с медом и вином».^{331} По пути во Псков Софья со своей свитой («со своими приатели», как говорит летописец),^{332} окруженная русским духовенством и мирянами, заезжала в монастыри и храмы, и везде ее тепло принимали и благословляли.

Невеста Ивана III прибыла в город 11 октября. Летописи сообщают о том, что «псковичи же въздали честь велику царевне и всем иже с нею, и дары царевне».^{333} «Великая честь» состояла в том, что встречать «царевну» вышла большая процессия во главе с посадником и священниками.^{334} В дар ей была преподнесена немалая сумма — 50 рублей. Желая показать красоту своего города, горожане катали Софью на лодках («оскуях», то есть ушкуях) по реке Великой.

Псков существенно отличался от европейских городов, а потому, наверное, произвел на Софью большое впечатление. Над рекой возвышалась внушительных размеров каменная крепость, отдаленно напоминавшая замки Северной Европы. Еще в XIII веке ее построил псковский князь Довмонт, происходивший из Литвы. За крепостными стенами находились дома, в которых жили не только аристократы, но и простолюдины. Улицы и главная площадь были не вымощены камнем, а покрыты деревянными настилами. Вокруг крепости располагался посад. Русские избы окружали сады, в которых с деревьев облетала последняя желтая листва. Голые ветви уныло качались на ветру, ожидая снега… Большего контраста с городской культурой Южной Европы, казалось, трудно себе представить! Впрочем, Софье понравилось внимание, которое псковичи проявили к ней. По свидетельству псковского летописца, она даже обратилась к горожанам с речью, в которой обещала «печаловаться о делехъ» (то есть рассказать о их проблемах и просить помощи в их решении) перед Иваном III.^{335}

Софья провела в городе то ли «пять дней ровно» (по подсчетам псковского летописца), то ли семь (как сообщает Московская летопись).^{336} Далее ее путь лежал в Новгород. По свидетельству московского летописца, Софья добралась туда лишь к 25 октября. Дорога от Пскова до Новгорода шла вдоль реки Черехи, а затем глухим лесом. За ту неделю, что принцесса провела в пути, она, наверное, успела устрашиться страны, которой правил ее будущий супруг. Всё это напоминало старинный сюжет народных сказок о том, как красавица попадает в дальнюю страну — пугающую и прекрасную одновременно, но не может найти ее хозяина, укрывшегося в дремучей чаще…

Софья прогостила в Новгороде пять дней, отдыхая после утомительной тряски по русским ухабам. В Новгороде ей были преподнесены дары от архиепископа Феофила «от всего Новагорода». Для новгородцев достойная встреча невесты великого князя была вопросом политическим: прошло совсем немного времени с тех пор, как войско Ивана III разгромило новгородцев на реке Шелони. По условиям Коростынского мира Новгороду запрещалось вести самостоятельную внешнюю политику. Этот договор стал важной вехой в процессе постепенного подчинения Москве вольнолюбивой республики. Софья, наверное, не догадывалась об этих тонкостях и приняла дары как должное: ведь ее встречали с почестями в каждом городе уже несколько месяцев подряд.

Из Новгорода Софья и ее приближенные отправились в Москву. И вновь за окошком возка «царевны» потянулись бескрайние леса, припорошенные первым снегом. Русские дебри очаровывали и завораживали людей Запада. К середине XVI столетия, когда Россию уже посетили некоторые европейцы и наша страна стала чуть более известна на их родине, появилось довольно много европейских карт Московии. Одну из них, изготовленную в Базеле в 1556 году, принято называть картой «Лесной Московии»: на ней практически все пространство между реками, озерами и морями занимают зеленые чащи.^{337} Можно только гадать, какие мысли и образы — пугающие, романтические или авантюрные — рождались в сознании Софьи и ее спутников во время этого бесконечного путешествия…

Когда путники были всего в 15 верстах от Москвы, в великокняжеском дворце началась суматоха. Дело было не только в любопытстве, с которым все ждали иноземную невесту великого князя. В Москву пришло известие о том, что в свите Софьи находится католический священник — Антонио Бонумбре («лягатос Антоний» русских источников).{338} Он ехал не как частное лицо, а как посол (legatus) папы римского и миссионер. На скользких осенних дорогах Антонио, наверное, выглядел экзотично: он был облачен в красную мантию и носил перчатки. Псковские летописи сохранили описание его облика: «И бе бо с неи свои владыка с нею не по чину нашему оболчен. Бе бо всь черьвленым (красным. — Т. М.) платьем, имея на собе куколь червлен же, на главе обвить глухо, яко же каптурь литовскои, толко лице его знати и перстатици на руках его имеяи непременно, чко рук его никому же видети, и в тои благословляет…»{339} Перед прелатом несли четырехконечный католический крест.

В коллекции Музеев Московского Кремля хранится старинный «латинский» равноконечный крест, изготовленный из прозрачного хрусталя. Это довольно большое изделие весьма лаконичного дизайна. По мнению экспертов, этот крест происходит из Западной Европы и изготовлен в XV столетии.^{340} Едва ли можно с уверенностью сказать, что Антонио Бонумбре нес перед собой именно его, однако в руках «лягатоса» вполне могло быть нечто подобное.

Мысль о том, что вместе с Софьей Ивану III придется принять и папского посла, обеспокоила многих приближенных великого князя. Ему напомнили, что не так давно в Москве пытался насадить «латинскую веру» (а точнее, унию 1439 года) «нечестивый» митрополит Исидор. Но более всего известие о католическом прелате в свите Софьи задело и даже оскорбило митрополита Филиппа. Он пригрозил уйти из Москвы, если «лягатос Антоний» не только войдет в город, но даже приблизится к нему, держа в руках католический крест. Автор Московского летописного свода конца XV века передает слова разгневанного пастыря, обращенные к Ивану III: «Не мощно тому быти, кое въ град сын ему внити, но ни приближатися ему; аще ли же тако учинишь, почтити его хотя, но он въ врата граду, а яз, богомолецъ твои, другими враты из града; не достоитъ бо нам того ни слышати, не токмо видети, поне же бо възлюбив похваливыи чюжую веру, то своеи поругался есть».^{341}

Иван III оказался в непростой ситуации. Он не желал ссориться ни с заморскими гостями, ни с ревнителями православного благочестия. И все-таки выбор был сделан в пользу своих. Навстречу кортежу был послан с отрядом герой недавней Шелонской битвы великокняжеский боярин Федор Давыдович Хромой. От имени великого князя он приказал миссионеру убрать крест в сани. О сопротивлении не могло быть и речи. «Тогда же убояся легатос…»^{342}

После этого инцидента Софья, наверное, должна была с ужасом подумать о том, что у ее жениха суровый характер и с ним лучше не спорить. «С бешеным нравом, с тяжелой рукой…» — позже создаст похожий образ жестокого русского мужа Н. А. Некрасов. Надо сказать, что современники замечали за Иваном III подобные черты. Одно из прозвищ, которым наделила народная молва этого правителя, — Грозный.^{343} Австрийский дипломат Сигизмунд Герберштейн упомянул о грозном взгляде Ивана III, от которого случайно попавшаяся ему на глаза женщина «при виде его только что не лишалась жизни».^{344} Правда, даже самые страшные поступки Ивана III не шли ни в какое сравнение с теми зверствами, которые будет творить его внук — Иван IV, за которым прозвище Грозный закрепится гораздо прочнее. Изобретатель опричнины высоко чтил своего деда, в честь которого и был наречен.

Итак, в Москве приезда Софьи ждали не только с любопытством, но и с тревогой. После событий 1439 года, когда первые лица Византии приняли решение подписать церковную унию с Римом, в русских землях постепенно распространилось мнение об осквернении веры греками и о их отпадении от истинного православия. Московские книжники с 1460-х годов объясняли этим падение Константинополя. Тень ненависти к «латинству» и униатам не могла не падать и на «римлянку» Софью. Выдающийся богослов Г. П. Федотов однажды заметил: «Древняя Русь была сильна простой и крепкой верой, до конца утоляемой в ограде церкви».^{345} К новым веяниям в области веры на Руси относились критически.

Эти воззрения переплетались с традиционными представлениями о том, что лучше брать невесту из родных мест, а не искать ее на чужбине. Подобные идеи нашли отражение даже в итальянских новеллах эпохи Ренессанса. «Никогда не ошибешься, породнившись с соседом»,^{346} — наставлял гуманист Франко Саккетти. Остается только пожалеть великокняжескую невесту: в чужой для нее стране она оказалась сразу нелюбима довольно многими.

Учитывая подобные настроения, московское будущее «римлянки» выглядело не самым радужным. Но встреча кортежа Софьи, наверное, прошла торжественно. Увы, мы знаем не много подробностей этого важного момента. Можно только гадать о том, пробежала ли «искра» взаимной симпатии между женихом и невестой, когда они впервые увидели друг друга, каким взглядом смерила будущую невестку княгиня-мать Мария Ярославна и о чем шептались в толпе горожане, глядя на экзотичных греков и особенно на присмиревшего «лягатоса»…

В стихотворении, посвященном Софье Палеолог, — одном из немногочисленных литературных произведений о ней — Давид Самойлов передал настроение невесты Ивана III в тот день:

Кажется, поэт уловил главные эмоции Софьи: ее волнение, смирение перед неизбежным и смутное предчувствие того, что в Москве она будет свидетельницей великих свершений…

Летопись сообщает, что Софья прибыла в Москву 12 ноября. Однако, скорее всего, она оказалась в городе на несколько дней раньше. Дело в том, что в летописи рассказ о свадьбе Ивана III, произошедшей как раз 12 ноября, начинается с приезда невесты в Москву. Едва ли можно предположить, что Софья прибыла, что называется, «с корабля на бал» и всё происходило в какой-то немыслимой спешке (на чем настаивают некоторые ученые).^{348} Невесте нужно было отдохнуть и прийти в себя после долгой дороги в течение как минимум двух-трех дней: на свадьбе она должна была предстать перед женихом и его родней свежей и полной сил.

Гнев митрополита Филиппа даже после сделанного Антонию «внушения» не утих. Есть основания полагать, что он даже отказался венчать этот «латинский» брак. Митрополит напомнил князю, что тот вдовец, а потому церковные правила советуют ему воздержаться от повторной женитьбы. «На вступающего во второй брак налагалась епитимья: отлучение от причастия на год. Священнику, венчавшему второй брак, запрещалось присутствовать на свадебном пиру, „понеже двоеженец имеет нужду в покаянии“…»^{349} Все это, однако, не помешало великокняжескому летописцу, составлявшему официальный летописный свод в конце XV века, сообщить, что таинство венчания совершил митрополит.^{350}

Ряд источников сохранил другие известия. Книжник, не связанный с великокняжеским двором, а значит, не имевший необходимости сглаживать в своем повествовании «острые углы» в отношениях между великим князем и митрополитом, сообщил, что Ивана и Софью венчал «протопоп коломеньскии Осея».^{351} Эти данные больше похожи на правду: антилатинская позиция Филиппа не вызывает сомнений, и другие близкие Ивану III московские священники не могли по каноническим соображениям совершать таинство венчания. «Протопоп московского Успенского собора и духовник самого великого князя… были вдовыми попами. Согласно правилу святого митрополита Петра, овдовевшие священники обязаны были принимать монашество. При этом они могли остаться в миру, что обычно и делали. Но, во-первых, такой вдовый поп считался как бы неполноценным, а во-вторых, иеромонахам по уставу не разрешалось совершать венчание».^{352} Коломна в те годы являлась вторым по значению городом Московского княжества, и приглашение главы местного духовенства для столь важного дела было хорошим решением.

По-видимому, митрополит Филипп все же присутствовал на венчании, которое совершил «протопоп Осея».^{353} Чем можно объяснить смягчение позиции Филиппа? Может быть, это могло быть обусловлено каким-либо актом признания Софьей истинности православной веры. О том, как именно это происходило, источники умалчивают. По-видимому, «специального чина о присоединении католиков к русской автокефальной церкви не сформировалось, а греческий чин не был использован».^{354} Желающих перейти из католичества в православие в ту пору было немного. В случае с Софьей могло быть достаточно беседы с кем-то из духовных лиц Москвы «первого ряда», который обнаружил бы ее сочувствие православию. Но — безотносительно чина перехода из католичества в православие — в богослужебной практике тех лет бывали случаи, когда нормы, предназначенные для паствы, в отношении важных политических фигур могли и не применяться. Кроме того, Софья была униаткой, то есть не совсем католичкой, и устроители брака не уставали подчеркивать ее связь с православной верой и со вселенским православием.

Иными словами, едва ли над Софьей был совершен какой-то особый обряд. Что же касается перемены имени (не Зоя, а Софья), то это может быть объяснено тем, что на Руси имя Зоя было не распространено.

Как бы то ни было, торжественная церемония выпала на 12 ноября — день памяти святого Иоанна Милостивого. Согласно летописным данным, венчание проходило «въ церкви Успениа въ древянои»,^{355} то есть во временной церкви, поставленной над мощами святителя Московского митрополита Петра († 1326). Дело в том, что главная святыня Московского кремля — белокаменный одноглавый Успенский собор, возведенный во времена Ивана Калиты, был уже не в лучшем состоянии. Митрополит Филипп затеял постройку нового храма. Для этого он в 1472 году нанял мастеров Кривцова и Мышкина.

Итак, таинство венчания совершалось во временной деревянной церквушке, буквально на строительной площадке… Бедная Софья! Вряд ли она мечтала о такой свадьбе, мысленно прощаясь с дворцами и садами Рима перед отъездом из Италии. Но ей не приходилось выбирать. Пришлось в очередной раз покориться судьбе.

Свадьба великого князя, очевидно, должна была пройти по всем правилам. К сожалению, о свадебных обычаях и особенностях венчаний второй половины XV века известно мало: самые ранние сохранившиеся свадебные чины относятся к следующему столетию, когда в России изменилось уже очень многое. И всё же главные моменты оставались неизменными на протяжении веков.

Так, не стоит сомневаться в том, что в храме в начале торжественной службы был прочтен 127-й псалом,{356} в котором говорится: «Благословит тя Господь от Сиона, и у зриши благая Иерусалима вся дни живота твоего, и узриши сыны сыновъ твоих: мир на Израиля» (Пс. 127: 6–7). Эти слова, обращенные к Ивану III, были призваны напомнить ему о двух целях христианина, избравшего путь семейной жизни: спасении души и оставлении на земле доброго и многочисленного потомства. В ходе венчания пелся и тропарь святым мученикам,{357} символизирующий сложности и испытания, которые могут выпасть на долю супругов. Согласно учению Церкви, муж и жена должны преодолевать жизненные трудности вместе, поддерживая друг друга: супруги означает соупряжники…

Надо сказать, что на свадьбе Софьи моментов богослужения с «печальной» символикой было больше, чем обычно: чин венчания второго брака имел свои особенности. Так, перед совершением чина венчания пелся покаянный 50-й псалом Давида,{358} который начинается словами: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое…» Эти строки напоминали о том, что второй (равно как и третий) брак совершается не по божественным предписаниям, а как снисхождение к человеческой немощи, понужи, как говорили в Древней Руси. К числу особенностей совершения чина венчания второго брака можно отнести и «обычай возлагать венец на второбрачного… не на голову, а на правое плечо, а также обычай пить из общей чаши всем присутствующим в храме…».{359}

О традиции пить вино из общей чаши во время венчания стоит сказать особо. Изначально среди церковных установлений было предписано причащать жениха и невесту Святых Тайн. Для этого нужен был потир (чаша для причастия). Ко второй половине XV столетия традиция изменяется, и вместо причастия священник трижды давал отпить жениху и невесте освященного вина из общей чаши. После этого следовало «растоптать скляницу», то есть разбить чашу, изготовленную из стекла.^{360}

Сравнительно недавно в ходе археологических раскопок на территории Кремля была сделана любопытная находка: обнаружен небольшой фрагмент сосуда «из глухого белого стекла с росписью синей и желтой эмалью».^{361} Поначалу он не вызвал удивления у специалистов, поскольку изделия из цветного стекла не были редкостью в домах московских аристократов уже в XVI–XVII веках. Однако фрагмент просматривающегося на найденном осколке орнамента заставил знатоков старины задуматься. Оказалось, что подобный орнамент присутствует на удивительной красоты свадебном кубке, хранящемся в Праге. Этот кубок датирован серединой XV столетия и происходит из Италии. Таким образом, не исключено, что перед нами остатки свадебного кубка, который привезла с собой из Италии Софья и который был использован во время венчания. Найденный осколок может быть не просто жертвой беспощадного времени, а свидетельством исполнения традиции разбивания общей чаши.

Венчанием, однако, свадебные торжества никогда не ограничивались. Свадебные традиции принадлежат к числу тех, что сохраняют архаичные и даже языческие черты особенно долго. Люди Средневековья придавали большое значение как церковным таинствам, так и народным обычаям: ведь от точности их исполнения зависел, по их представлениям, исход многих мирских дел. Счастливая семейная жизнь государя была залогом благоденствия всего народа. Более чем вероятно, что придворные Ивана III не пренебрегли старинным обычаем расчесывания волос жениху и невесте гребнем, смоченным в медовом напитке. Такие действия должны были способствовать пробуждению сексуальности у молодоженов. «Детородную силу молодым также придавали семена, хмель и монеты, которыми жениха и невесту осыпали во время обряда чесания волос, при выходе из церкви после венчания и перед спальным покоем. То же значение имели ржаные снопы под брачным ложем».^{362} Почетное место на свадебном пиру занимали ритуальные блюда — жито (хлеб), каша, курица и сыр,^{363} символизировавшие успех во всех сферах семейной жизни.

Свадебные песни, которые исполняли и гости, и специально нанятые певцы, изобиловали таинственной символикой. «Глубокой древностью отзываются свадебные песни об олене, соколе, паве и щуке рыбе».^{364} Желая счастья молодоженам, русские люди испокон веков пели о райских птицах, златорогих оленях в непролазных чащах, сказочных высокогорных дворцах и городах посреди Моря-Окияна…^{365} Едва ли выросшая в Риме гречанка понимала смысл этих славянских напевов, но она, без сомнения, дивилась новым мелодиям.