История фашизма в Западной Европе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Современные буржуазные историки часто повторяют, что только теперь, когда прошло достаточно много времени и в распоряжение ученых поступил обширный документальный материал, можно писать подлинно научную историю фашизма. «Через 20 лет после краха движения история фашизма становится, наконец, полем научного исследования»[1636]. — заявляет Д. Моссе. Подобные декларации проникнуты не столько стремлением очистить историческую науку от демонологических концепций прошлого, сколько стремлением вытравить из нее антифашистский дух.

Такой путь избрал, например, американский политолог А. Д. Грегор. Свою задачу он видит прежде всего в том, чтобы дать «точный и объективный отчет об идеологии муссолиниевского режима»[1637]. Критика же фашистской идеологии для него нечто «маргинальное», т. е. второстепенное. Следовательно, демагогические писания и выступления фашистских лидеров и идеологов преподносятся читателю как аутентичное выражение сущности фашизма. Своей «объективностью» бравирует известный итальянский историк Р. Де Феличе, автор многотомной биографии Муссолини. Не без кокетства он говорит о том, что трактует фашизм с таким бесстрастием, как будто дело идет о событиях двух- или трехвековой давности[1638].

Подход Р. Де Феличе подвергся резкой критике со стороны антифашистской научной общественности Италии. Ее представители совершенно справедливо усматривают в нем худшую разновидность неопозитивизма[1639]. Вводя в оборот источники, Р. Де Феличе и его единомышленники уклоняются от их оценки, отказываются занять четкую и определенную позицию. Вместо бичующего антифашистского морализма Г. Сальвемини и Э. Росси — легкая ирония по поводу фашистских ритуалов и пропагандистских методов. Так псевдообъективность приводит в конечном счете к оправданию фашизма. Многочисленные буржуазные историки, в особенности западногерманские авторы И. Фест и В. Мазер, всячески пытаются возвеличить и «очеловечить» нацистского диктатора.

Наряду с возвращением к полузабытому в период господства концепции тоталитаризма понятию «фашизм» в современной буржуазной историографии возродился подход к фашизму как международному явлению. Этому способствовало и расширение диапазона исследований о фашизме. Вместе с постоянно привлекавшими внимание историков германской и итальянской разновидностями объектами изучения становятся фашистские движения и режимы в других странах. Тем самым буржуазная историография столкнулась с необходимостью сравнительного анализа различных вариантов фашизма, выявления в них общих и специфических черт. Попытками удовлетворить закономерно назревшую потребность в типологии фашизма стали схемы, разработанные такими буржуазными историками и социологами, как Э. Нольте, В. Шидер, Р. Де Феличе, С. Вульф, Д. Джермани и др.

Самая претенциозная попытка создания типологии фашизма была предпринята Э. Нольте на основе всеобъемлющего «трансполитического» истолкования фашистского феномена. В своей первой монографии Нольте отказался идти по пути конструирования идеального типа фашизма из наиболее ярко выраженных черт, свойственных его главным разновидностям. Вместо этого он строит своеобразную типологическую шкалу или лестницу из четырех ступеней: низшая — авторитаризм, верхняя — тоталитаризм — и две промежуточных. Нижняя ступень, или, как говорит Нольте, нижний полюс, — это еще не фашизм. Верхнего же, тоталитарного полюса достигают только крайние радикальные формы фашизма. Между двумя полюсами располагаются «ранний фашизм» и «нормальный фашизм». Все это конкретизируется следующим образом: «Между полюсами авторитаризма и тоталитаризма протягивается дуга от режима Пилсудского через политический тоталитаризм фалангистской Испании до всеобъемлющего в тенденции тоталитаризма Муссолини и Гитлера»[1640]. Ступени радикального фашизма в полной мере достиг только германский нацизм, тогда как итальянский фашизм занимает среднюю, или «нормальную», фашистскую позицию.

Для того чтобы классификация фашизма нашла подлинно научное воплощение, нужно правильно определить его сущностные признаки. Между тем Нольте ищет их прежде всего в сфере идеологии. Неудача Нольте была предопределена как самим истолкованием фашизма, так и методом типологического анализа. Вместо выявления определенных типов фашизма он ограничивается расстановкой фашистских режимов в пределах своей шкалы, т. е. типология подменяется классификацией. Сама шкала охватывала лишь фашистские движения, пришедшие к власти или в какой-то мере приобщившиеся к ней. Тем не менее Нольте претендовал на всеобъемлющую интерпретацию фашизма.

В последующих работах Нольте конструирует нечто вроде идеального типа фашизма. И вновь он не мог решить задачу создания научной типологии фашизма. Его модель оторвана от реальных разновидностей фашистского феномена. Всего он выделяет шесть «фундаментальных» черт фашизма: антимарксизм, антилиберализм, принцип фюрерства, наличие партийной армии, имеющийся в тенденции антиконсерватизм, тоталитарные притязания[1641].

Прежде всего бросается в глаза произвольное смешение главных и второстепенных признаков, что закономерно вытекает из методологического плюрализма Нольте. Например, неясно, наличие каких из шести черт приближает те или иные конкретные разновидности фашизма к классическому типу? Из контекста произведений Нольте можно уловить, что отнюдь не все черты так называемого «фашистского минимума» равнозначны, но его типология фактически нивелирует разнокалиберные признаки, учитывая лишь их количественные сочетания. Между тем достаточно наличия или отсутствия главного признака, чтобы существенным образом повлиять на характер явления. Такого же рода пороки свойственны и другим моделям фашизма, построенным на основе комбинации различных его признаков. Чаще всего эти модели представляют собой более или менее развернутый перечень тех черт фашизма, которые кажутся их авторам наиболее важными. Конкретные образцы такого подхода демонстрируют английские историки X. Сетон-Уотсон и Ф. Карстен, западногерманские историки В. Шидер и О. — Э. Шюдекопф, аргентинский политолог Д. Джермани.

Когда за основу типологического анализа взята одна какая-то «идеально-типическая» модель, тогда дело сводится главным образом к тому, чтобы определить, насколько близко или далеко обстоят от «идеального типа» различные варианты исследуемого явления, в данном случае фашизма. Подобная процедура имеет известный смысл как предварительный этап типологического анализа, позволяющий установить особенности различных форм фашизма по отношению к какому-то образцу, т. е. проделать первичную дифференциацию. Основная же цель типологического анализа заключается в выявлении ряда типов фашизма, с которыми могли бы соотноситься те или иные конкретные разновидности. Именно в них обнаруживается связь особенного и общего, нередко утрачиваемая при сопоставлении «идеально-типической» модели фашизма и конкретных фашистских движений и режимов, которые могут довольно значительно отличаться от «идеального типа», или «классического образца». Выделенные нa основе сущностных социально-экономических и политических критериев типы позволяют одновременно учесть своеобразие отдельных вариантов фашизма и то общее, что роднит их между собой. Тем самым обобщение, или генерализация, сочетается с индивидуализацией, что объективно отражает диалектическую взаимосвязь общего с особенным. Когда же конструируется всеобъемлющая универсальная модель, специфическое полностью приносится в жертву генерализации.

Независимо от тс го, является ли модель фашизма «идеальным типом» или базируется на каких-то конкретных «классических» его образцах, возникают предпосылки для искусственного обособления отдельных вариантов фашизма или даже принципиального противопоставления их друг другу. Если у Нольте национал-социализм служит своеобразным мерилом радикальности фашизма, основой для оценки явления в целом, то многие буржуазные историки стремятся изолировать германскую разновидность от других форм фашизма, доводя порой дело до прямого их противопоставления[1642]. А. Д. Грегор, например, прямо называет национал-социализм «аномалией», требующей «отдельного анализа»[1643]. Такой подход в значительной мере совпадает со взглядами представителей некоторых течений европейского неофашизма, пытающихся отречься от наиболее дискредитированного предка. «Нацизм был чем-то абсолютно германским. Он не имел ничего общего с фашизмом в какой-либо другой стране»[1644], — провозглашалось в журнале английских неофашистов из группы О. Мосли. По этому же пути идут итальянские неофашисты[1645].

Другой путь к изоляции германской разновидности фашизма пролегает через выдвижение в качестве «классических» образцов иных вариантов этого явления. «Парадигматическим» образцом А. Д. Грегор считает итальянский фашизм[1646]. Американский историк Э. Тенненбаум подкрепляет это следующими соображениями. Во-первых, в Италии дольше существовали фашистские порядки, что позволяет исследователям увидеть «более полную картину фашизма, его вариаций и тенденций». А во-вторых, «нацистские крайности» не были типичны для фашистских режимов в большинстве других стран[1647].

Расширение диапазона исследований нередко используется буржуазными историками для того, чтобы извратить вопрос о сущности фашизма, затруднить научную типологию его разновидностей. Особый интерес проявляют буржуазные историки к фашистским движениям в странах с низким уровнем развитии капитализма. Какие мотивы лежат в основе этого, видно из рассуждений американского ученого П. Левенберга. Он озабочен не столько тем, чтобы типология имела максимально широкий характер, сколько обоснованием тезиса, что «фашизм процветал в докапиталистических крестьянских обществах»[1648].

На вопрос о том, почему некоторые историки в основу истолкования фашизма и его типологии берут движения, не сумевшие прийти к власти, весьма откровенно отвечает англичанин Г. Кедворд: «Ссылка на фашистские движения, не сумевшие создать свою собственную экономическую систему, делает более уязвимой теорию о том, что фашизм был порождением капитализма»[1649]. Кроме того, не добившиеся власти движения просто не имели достаточных возможностей, чтобы раскрыть свою преступную суть в таком масштабе, как их сородичи, располагавшие рычагами государственной машины.

Противопоставление фашистских движений, не добившихся власти, государственно оформившемуся фашизму перерастает в еще более широкую антитезу — «движение — режим», распространяемую и на те страны, где фашисты добились господства. Особенно популярна антитеза «движение — режим» применительно к испанскому фашизму. Одним из первых ввел ее в оборот идеолог неофашизма М. Бардеш. Сопоставляя различные варианты фашизма, Бардеш отдает симпатии испанской фаланге времен X. А. Примо де Риверы[1650]. До логической завершенности линия на противопоставление ранней фаланги франкизму была доведена академическими буржуазными учеными. «Классическими» трудами в буржуазной историографии испанского фашизма считаются монографии американского историка С. Пейна и его западногерманского коллеги Б. Нелессена[1651]. По словам Пейна, фалангу, которая якобы преследовала «революционные» цели, «поглотили правые и великий комбинатор Франко»[1652]. Нелессен ввел формулу «запрещенная революция», призванную создать иллюзию о нереализованных вследствие вмешательства Франко «революционных» потенциях фаланги[1653].

В одной из своих последних работ С. Пейн предлагает типологическую схему фашизма, которая в отличие от нольтевской состоит не из обобщенной модели, а из четырех типов: 1) фашизм (итальянского образца) ; 2) национал-социализм; 3) «идеологически гибкие или некодифицированные синкретические системы» (подразумеваются авторитарно-фашистские режимы); 4) реакционные монархистские движения[1654]. Фаланга отнесена Пейном к первому типу, а франкистский режим фигурирует в качестве одного из проявлений третьего типа. Хотя американский историк ближе Нольте подошел к пониманию задач типологического анализа, тем не менее и он при выделении типов руководствуется преимущественно идеологическими критериями. Если можно говорить о принадлежности государственно оформившегося фашизма и фашистских движений к двум типам одного и того же явления, e разной степенью полноты отражающих его сущность, то к фаланге такой подход неправомерен. Ее нельзя отрывать от режима, органичным элементом которого она стала после прихода Франко к власти. По сути дела типология Пейна подгоняется под его концепцию испанского фашизма. Методологический порок как этой концепции, так и антитезы «движение — режим» в целом заключается в том, что создается искусственный разрыв между стадиями генезиса и «зрелости» фашизма.

Наряду с моделями, претендующими на охват фашизма во всем его объеме, в буржуазной историографии есть и более «скромные» схемы, авторы которых (Р. Де Феличе, G. Вульф и др.) скептически относятся к идеально-типическим и подобным им конструкциям. Р. де Феличе усматривает главную задачу исторических исследований в том, чтобы «реконструировать историю отдельных фашизмов»[1655]. Но скептицизм по поводу познавательных возможностей существующих схем и моделей, их соответствия действительности переходит у итальянского историка в отрицание общего понятия «фашизм», которое было бы применимо к многообразным формам движений и режимов. Де Феличе пишет, что типология «может иметь только негативную ценность»[1656], т. е. отвечать на вопрос, что можно и что нельзя отнести к фашистскому ряду. Следовательно, речь идет об индивидуализации частных разновидностей фашизма. К другой стороне типологического анализа, генерализации, итальянский историк относится с недоверием и фактически игнорирует ее.

Буржуазная историография оказалась несостоятельной, столкнувшись с проблемой взаимосвязи общего и особенного в таком многообразном явлении, как фашизм. «Сравнительный метод, — пишет В. Шидер, — ... очень легко ведет к поспешному и поверхностному типологизированию». Монографические исследования по частным вариантам фашизма дают, по его мнению, лучшие результаты, но при условии, что «в их основе лежит общее осознание проблемы»[1657]. Но как раз это условие и не может быть соблюдено, потому что в буржуазной историографии отсутствует научно обоснованное понятие «фашизм», а некоторые ее представители вообще отрицают его необходимость, что влечет за собой переоценку специфики национальных форм фашизма, их искусственную изоляцию друг от друга.

В концептуальных исканиях и проблематике буржуазной историографии середины 70-х годов весьма противоречиво проявляются позитивные сдвиги, происходящие на мировой арене, успехи марксистско-ленинской исторической науки, рост влияния прогрессивных течений историко-социологической мысли. Вся эта сумма факторов с особой силой сказалась в ФРГ, где и в политике, и в историографии в течение длительного периода наблюдалось засилие консервативных элементов. Правда, уже с 60-х годов доминирующая роль в ней принадлежала буржуазно-либеральному направлению, в котором, однако, тон задавали представители правого крыла.

В настоящее время формируется новое течение, имеющее леволиберальный характер и тяготеющее к социально-экономической проблематике. Это течение представлено преимущественно академической молодежью. Вступление молодого поколения в историческую науку привело к ее определенному сдвигу влево. «Большинство молодых историков, — констатирует западногерманский ученый Г. Моммзен, — принадлежат к левому центру»[1658]. Своеобразным манифестом молодых ученых стала серия «Немецкие историки», изданная Г. У. Велером. Бурное возмущение многих представителей консервативных и буржуазно-либеральных кругов вызвали слова Велера о том, что «современный историк несравненно больше почерпнет у Маркса, чем у Ранке»[1659]. Наряду с критикой реакционного историзма Велер осуждает модную тенденцию «психологизировать» историю: «Подлинная проблема — не индивидуальная психопатология Гитлера, а состояние общества, которое его возвысило и позволило господствовать до апреля 1945 года»[1660]. Напуганные новым умонастроением академической молодежи, представители традиционных направлений бьют тревогу, явно преувеличивая степень близости молодых ученых к марксизму. От подлинно марксистских позиций их отделяет солидная дистанция, но нельзя не признать, что они действительно отходят от преобладавших ранее идейно-методологических стереотипов и стремятся выяснить социальную обусловленность исследуемых событий и процессов. К леволиберальному течению близки и многие ученые социал-реформистской ориентации.

В западногерманской историографии фашизма весьма ощутимым стало влияние левых историков, социологов, политологов, группирующихся вокруг журнала «Аргумент», а также воспитанников марбургской школы профессора В. Абендрота. Хотя методологические позиции этих ученых весьма эклектичны — элементы марксизма сочетаются у них с положениями, заимствованными из разных источников — от Г. Маркузе до Э. Фромма, — все же их работы играют существенную роль в идейно-политической борьбе против западногерманской реакции[1661]. Наряду с научно-познавательными задачами изучения фашизма историки этой группы подчеркивают политическую актуальность данной проблематики в связи с обострением общего кризиса капитализма и активизацией экстремистских фракций буржуазии. Как пишет в редакционной статье специального номера журнала «Аргумент», посвященного теоретическим аспектам фашизма, В. Ф. Хауг, анализ этого явления — необходимая предпосылка для антифашистской политической стратегии. Функция теории фашизма и критерии ее соответствия действительности определяются, по Хаугу, тем, насколько она помогает «воспрепятствовать установлению фашизма вновь»[1662].

Для представителей этих групп характерно стремление связать фашизм с коренными социально-экономическими процессами современного капитализма. Они видят фашистский потенциал, таящийся в недрах «позднекапиталистического» общества. В то же время пестрота политических и методологических концепций представителей этого направления затрудняет его общую характеристику. Оно может быть названо радикально-демократическим, ибо характеризуется разрывом с устоями буржуазной историографии, вместе с тем оно отличается определенной идеологической и политической непоследовательностью.

Сдвиги, происходящие в историографии ФРГ, приобретают тем большее значение, что западногерманские историки, начиная с Э. Нольте, все чаще берут на себя инициативу в теоретическом анализе фашизма как исторического феномена. Одна за другой появляются монографии и статьи методологического и историографического характера, отражающие напряженный поиск[1663].

Тот теоретический заряд, который был заложен в буржуазную историографию произведениями Э. Нольте, уже исчерпан. Феноменологическая трактовка фашизма, данная этим историком, исходила преимущественно из идеологических аспектов рассматриваемого явления. Подобный подход выглядит уже старомодным. Так, канадский ученый М. Китчен резко критикует Нольте за игнорирование «социоэкономических факторов»[1664]. Исследования и документальные публикации историков-марксистов, работы прогрессивных ученых способствовали смещению центра тяжести полемики в социально-экономическую сферу. Теперь, как признает западногерманский историк В. Випперман, «центральным вопросом для теории фашизма являются отношения между индустрией и фашизмом»[1665].

Прямолинейная апология «капитанов индустрии» выглядит ныне явным анахронизмом. Среди откровенных апологетов монополистического капитала — известный западногерманский историк консервативного толка В. Тройе, а также его ученик В. Биркенфельд. Тройе упрямо отказывается признать научную значимость исследований историков-марксистов, изучающих наиболее принципиальные аспекты экономической структуры гитлеровского рейха[1666]. И это понятно: ее анализ со всей очевидностью обнажает органический характер взаимосвязи фашизма и монополий. Между тем западногерманский историк хотел бы свести проблему «фашизм — монополии» к взаимоотношениям отдельных капиталистов с теми или иными нацистскими главарями, т. е. ответственность классовую подменить ответственностью индивидуальной.

На апологетических позициях стоит и американский историк Г. Э. Тернер. Серия его статей вышла отдельной книгой под названием «Фашизм и капитализм в Германии». «Помогли ли германские крупные предприниматели восхождению Гитлера к власти? Спустя четверть века с лишним после падения третьего рейха один из важнейших вопросов его возникновения остается нерешенным»[1667], — пишет Тернер, пытаясь в сущности перечеркнуть все сделанное марксистской исторической наукой и теми немарксистскими учеными, которые реалистически подходили к проблеме «фашизм — монополии». Характерно, что книга Тернера заслужила высокую оценку неофашистского журнала «Национ Эуропа», назвавшего ее «самой важной из появившихся до сих пор публикаций по теме «Гитлер и индустрия»[1668].

Леволиберальный историк И. Радкау в своем исследовании значительное место отводит анализу взаимоотношений между нацистами и крупным капиталом в период гитлеровской диктатуры. Характерно, что работа Радкау опубликована вместе с новым расширенным изданием известного труда Г. Хальгартена под общим заглавием «Германская индустрия и политика от Бисмарка до наших дней»[1669]. Это отражает определенную преемственность между позицией маститого либерального ученого и современным леволиберальным течением.

Заслуживает внимания и то обстоятельство, что на XIV Международном конгрессе исторических наук в Сан-Франциско среди буржуазных ученых не нашли заметной поддержки апологетические выступления американского историка Ф. Стерна и его западногерманского коллеги Г. Винклера, грубо и прямолинейно противопоставлявших фашизм и монополистический капитал[1670].

Более дальновидные буржуазные историки отдают себе отчет в том, что воинствующий субъективизм откровенных апологетов ослабляет позиции противников марксистско-ленинской историографии фашизма. Они пытаются найти такую концепцию, которая обладала бы какими-то атрибутами научности.

Путь к концептуальному обновлению консервативным историкам фактически подсказали их оппоненты из радикально-демократического лагеря. Именно они заново открыли произведения социал-реформистских авторов 30-х годов. Антология из произведений А. Тальгеймера, О. Бауэра, А. Розенберга, Г. Маркузе и Т. Таски была опубликована в 1967 г., в 1973 г. появилось ее второе издание[1671]. Консервативных историков привлекают прежде всего такие взаимосвязанные элементы социал-реформистской интерпретации фашизма, как аналогия между ним и бонапартизмом, а также тезис об обособлении фашистского аппарата власти от всех классов гражданского общества.

Сторонники перенесения бонапартистской модели на историческую почву 20—30-х годов XX столетия упускают из виду то обстоятельство, что режим Луи-Наполеона не только выполнял охранительную функцию защиты господства буржуазии от угрозы со стороны пролетариата, но и создавал условия для дальнейшего роста капиталистических отношений. При Второй империи, подчеркивал К. Маркс, «буржуазное общество, освобожденное от политических забот, достигло такой высокой степени развития, о которой оно не могло и мечтать»[1672].

[1636] The Nature of Fascism, p. 205.

[1637] Gregor A. J. Op. cit., p. IX.

[1638] De Felice R. Intervista sul fascismo. Bari, 1975, p. 112.

[1639] «Italia contemporanea», 1975, N 119, p. 4; см. также критику Де Феличе: Fascismo e capitalismo. Milano, 1976. О масштабе полемики, вызванной книгой Р. Де Феличе, свидетельствует тот факт, что в связи с ней появилось до сотни газетных и журнальных статей (как в Италии, так и за ее пределами).

[1640] Nolte E. Der Fascismus in seiner Epoche, S. 49.

[1641] Nolte E. Die Krise des liberalen Systems und die faschistische Bewegungen. Munchen, 1968, S. 86—89, 385.

[1642] См., например: Mosse G. L. Op. cit., p. 315;.The Place of Fascism in European History. Englewood, 1971, p. 5.

[1643] Gregor A. J. Op. cit., p. 14.

[1644] «Action», 1962, N 98, p. 8.

[1645] См., например: «Il Borghese», 1976, N 27—29.

[1646] Gregor A. J. Op. cit., p. 379— 380.

[1647] Tennenbaum E. R. The Fascist Experience. Italian Society and Culture 1922—1945. New York — London, 1972, p. 5.

[1648] «The Journal of Modern History», 1969, N 3, p. 370.

[1649] Kedward H. R. Op. cit., p. 214.

[1650] Bard e che M. Op. cit., p. 62.

[1651] Жестокая цензура обусловила тот факт, что проблематикой испанского фашизма занимались историки преимущественно за пределами Испании (см.: Contemporary History in Europe, p. 185, 195).

[1652] Payne S. Op. cit., p. 267.

[1653] Nelessen B. Op. cit., S. 12.

[1654] Reappraisals of Fascism. New York, 1975, p. 145.

[1655] De Felice R. Le interpretazioni del fascismo. Bari, 1974, p. 27.

[1656] Ibid., p. 25.

[1657] «Neue politische Literatur», 1970, H. 2, S. 167.

[1658] Probleme der Geschichtswissenschaft. Dusseldorf, 1973, S. 152— 153.

[1659] Deutsche Historiker, Bd. I. Gottingen, 1971, S. 125.

[1660] Geschichte und Psychoanalyse. Koln, 1971, S. 25.

[1661] См.: Госвайлер К. Кризис буржуазной историографии фашизма. — В кн.: Ежегодник германской истории 1974. М., 1975, с. 327—335; Weissbecker W. Zu einigen neueren Tendenzen in der Geschichtsschreibung der BRD uber Faschismus und Faschismustheorie. — In: Burgerliche Ideologie unter Anpassungszwang. Jena, 1974, S. 109—110.

[1662] «Das Argument», 1974, N 87, S. 539.

[1663] См., например: Wippermann W. Faschismustheorien. Darmstadt, 1972; Kahn A. Das faschistische Herrschaftssystem und die moderne Gesellschaft. Hamburg, 1973; Grebing ff. Aktuelle Theorien uber Faschismus und Konservatismus. Stuttgart, 1974; Schulz G. Faschismus — Nationalsozialismus. Versionen und Kontroversen 1922—1972. Frankfurt а. М. — Wien, 1974; Saage R. Faschismustheorien. Hamburg, 1976.

[1664] «Science and Society», 1974, N 2, p. 149.

[1665] Wippermann W. Op. cit., S. 87.

[1666] «Aus Politik und Zeitgeschichte», 14.VIII 1972, S. 21.

[1667] Turner H. A. Faschismus und Kapitalismus in Deutschland. Gottingen, 1972, S 9

[1668] «Nation Europa», 1973, H. 12, S. 58.

[1669] См.: Hallgarten G., Radkau J. Deutsche Industrie und Politik von Bismarck bis heute. Frankfurt a. M. — Koln, 1974.

[1670] Тихвинский С. Л., Тишков В. А. Проблемы новой и новейшей истории па XIV Международном конгрессе исторических наук. — «Новая и новейшая история», 1976, № 1, с. 66.

[1671] См.: Faschismus und Kapitalismus; «International Review of Social History», 1974, v. XIX, N 1, p. 53.

[1672] Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 17, с. 341.