— Товарищ управляющий, судьба-то на моей стороне. Не ушло оборудование. Да, да, не ушло! И я теперь не уйду. Сергей! Вадим! — властно крикнул Таганцев. — Работать!
Свирепо выпучив глаза и решительно заявив, что саботажников обязательно расстреляют, Стогов выбежал из приемной.
Уход начальника военных перевозок, казалось, поставил точку на неприятных разговорах, и Валюженич, наконец, мог получить ответ на интересующий его вопрос: сколько имеется отремонтированных орудий?
— Всего шесть, — ответил Пылаев.
— Маловато… Я их заберу.
Если до этого Лохвицкий не хотел вмешиваться со своими делами и терпеливо сидел возле печки, то теперь, услыхав категорическое заявление Валюженича, вскочил и предъявил наряд, выданный начштабом дивизии.
— Все орудия передаются в мое распоряжение, — отчеканил Валюженич.
— А с кем я разговариваю? — резко спросил Лохвицкий.
— Начальник артбригады. Имею соответствующее распоряжение, — сухо сказал Валюженич, расстегивая шинель.
Лохвицкий взглянул на бумагу, внизу которой зигзагом лежала знакомая размашистая подпись командарма.
— Вы служили, я слышал, в царской армии? — иронически напомнил Валюженич, пряча приказ обратно в карман френча. — Вам-то, коллега, надлежит помнить: приказ вышестоящего начальства — закон!
Лохвицкий прожил жизнь, ни разу не унижаясь в просьбах. Но сейчас, думая не о себе, а только о том, как остановить противника, он стал просить дать хотя бы два орудия.
Валюженича раздражала настойчивость упрямого старика. Будто он способен задержать армию Гайды, неотвратимо приближающуюся к городу! Кадровый офицер, наверняка дворянин — и такое странное рвение? И вдруг мелькнула мысль — не хитрит ли он? Не задумал ли «ревностный красный командир», как и сам Валюженич, перебежать к белым?
— А каково настроение военспецов в вашей дивизии? — решил прощупать его Валюженич. — Что греха таить, в каждом из нас косточка-то старорежимная.
— К сожалению, нашлись мерзавцы. Четверых из них поймали, расстреляли. Я председательствовал на суде.
Валюженич метнул на Лохвицкого колючий взгляд.
— Ни одного орудия дать нельзя. Выполняйте свой воинский долг.
И повернулся спиной, дав понять, что больше ни в какие объяснения вступать не намерен.
— 254-й полк выполнит его до конца! — торжественно произнес Лохвицкий и, нахлобучив папаху, четким шагом покинул комнату.
А Ляхин выругал себя, что давеча поскупился, не отдал полюбившемуся человеку все полфунта дневного хлебного пайка.
Прохор Пылаев опустил голову. Слушая, как командир полка выпрашивает у начальника артбригады пушки, думал: никудышный он управляющий! Не сумел вовремя разгадать подлую душонку Сенцова, уберечь неопытных рабочих от вредной заразы, не нашел ключика к сердцу Ростислава Леонидовича — и вот… Прохор чувствовал всю тяжесть своей вины. Это он заставил командира полка унижаться и просить то, что ему должен был дать не начальник артбригады, черствый канцелярский сухарь, а Прохор Пылаев, которому партия доверила управление заводом… Смешно получается. К бывшему офицеру не придерешься, а Прохору, большевику, счет предъявить можно — плохо работал. Будь его власть, он дал бы, не колеблясь, командиру полка не одно, а все шесть орудий! Но у Валюженича приказ, подписанный командармом. И, не поднимая глаз, Прохор велел Ляхину, который, покряхтывая, собирал с пола бумаги, проводить начальника артбригады в контору и составить акт на сдачу отремонтированных орудий.
— Всех? — будто не расслышал Ляхин.
— Всех!
В опустевшей приемной, казавшейся в сумерках еще просторнее, остались только Черноусов и Прохор. Прохор подошел к печке погреть поясницу. Ноющая, тупая боль, не прекращавшаяся весь день, к вечеру особенно ощутима. На стуле лежали ватные варежки, забытые командиром полка. Прохор взял их. Поношенные и заштопанные в нескольких местах, видно, не очень теплые. Но в такой лютый декабрьский мороз без них и совсем плохо.
Прохор повернулся к Черноусову, ожидая встретить строгий, осуждающий взгляд, но глаза Никиты теплились дружеской нежностью.
— Из бывших, а, по всему видать, сегодняшний, наш, — сказал Черноусов.
Зазвонил телефон. Прохор поднял трубку. В ней шипело, булькало и свистело, и сквозь противные звуки пробивался тонкий, не то мужской, не то женский голос. Прохор усиленно дул в трубку, встряхивая ее, стучал по мембране, кричал «завод слушает». Ничто не помогало. Он хотел бросить трубку, потеряв надежду разобрать, что же так настойчиво пытался кто-то сказать на другом конце провода, как вдруг адское клокотание стихло.
— Никита! — крикнул Прохор. — Записывай!
Черноусов подбежал к столу. Схватив ручку, стал торопливо записывать текст телефонограммы, которую громко диктовал Прохор, повторяя из слова в слово все, что медленно, по слогам, говорил ему дежурный горпарткома.
«Ввиду создавшейся непосредственной угрозы заводу со стороны частей Средне-Сибирского корпуса Пепеляева приказываю сформировать рабочий полк, подчиняющийся военному командованию. Командиром назначается товарищ Пылаев. Лиц, замеченных в умышленном создании паники или контрреволюционных действиях, расстреливать на месте. Горвоенком Окулов».