— Займись сам этим, я пройду в завком, — сказал Черноусов. — А Сенцова из завкома выведем. Скользкий человечишко.
Елистратов принес в папке бумаги на подпись Таганцеву. Узнав, что у печки спит командир полка, он полюбопытствовал, как дела на фронте. Ляхин махнул рукой. Столько горькой безнадежности было в этом жесте, что Елистратов закрестился, скороговоркой повторяя: господи, помилуй.
Ляхин невольно улыбнулся:
— И чего перетрусил? На заводе без году неделя, делов — только бумажки из одной папки в другую перекладывать.
— Смеешься? Сколько служащих разбежалось, как крысы с тонущего корабля, а я? — Елистратов вздохнул: — С такими же дураками остался. Чувствую: в петлю лезу, а остался…
Ляхин, наклонив лобастую голову, глянул поверх очков.
— Совесть, значит, имеешь.
— Колчак за эту совесть ррр-аз и на столбик, — Елистратов опять шумно вздохнул. — Раньше с непривычки голова раскалывалась: кругом ухает, свистит, как в преисподней, а вчера и сегодня на заводе, ай-ай-ай, тишина, будто в доме больной.
— Не говори! — Ляхин не сдержал набежавшую слезу. — Душа изболелась.
А Елистратов, не обращая внимания на то, как тяжело слушать такие слова старому рабочему, продолжал:
— Сколько всяких машин тю-тю. — Он свистнул. — Едут где-то в вагонах, а куда едут? Зачем? Кто на них работать будет? Затеряются, не дай бог! Пропадут!
— Хватит, заскулил, — крикнул Ляхин. — Вывезли, значит — нужно. — И перешел на официальный тон. — К Ростиславу Леонидовичу? Он у себя.
Елистратов, приоткрыв дверь и просунув осторожно голову, почтительно спросил:
— Товарищ Таганцев, разрешите?
Из кабинета рявкнули что-то неопределенное. Поняв, что Таганцев не в настроении, Елистратов, прикрыв грудь, как надежным щитом, папкой с бумагами, скользнул в кабинет главного инженера. Пробыл там Елистратов недолго и появился обратно так стремительно, будто его вытолкнули. В приемную в это время вошел Прохор.
— Ни одной бумажки не подписал, — сокрушенно вздохнул Елистратов, старательно завязывая на папке тесемки.
— Почему? — заинтересовался Прохор.
— Отказался категорически. Не имею, говорит, касательства.
— Ну-ка, дай!
Елистратов, прежде чем подать папку, торопливо развязал тесемки. Прохор просмотрел бумаги.
— Мудрует чего-то. Сам к нему зайду.
Но только Прохор взялся за дверную ручку таганцевского кабинета, дверь отворилась и вышел Сергей. Столкнувшись с отцом, он остановился. Они смотрели в упор друг другу в глаза — кто первым не выдержит взгляда. Но характер у обоих одинаково неуступчивый.
Едва дверь за Прохором закрылась, Елистратов сказал, ни к кому не обращаясь:
— Как чужие!
Сергей посмотрел на него:
— А мы чужие и есть.
Ляхин крякнул, а Елистратов с удовольствием подумал, какой у него собачий нюх. Еще в поезде обратил внимание на Сергея. Не ошибся.
В завкоме никого не было. Никита Черноусов хотел уже уйти, но зазвонил телефон. Никита взял трубку.
Звонили с вокзала. Вагоны с оборудованием не отправлены. Хотя начальник отдела перевозок Стогов заверил: состав уйдет в первую очередь. И он ушел, но только на товарную. Там его загнали в тупик. Сказали: нет паровозов. А рядом стоял состав со всякой канцелярской рухлядью, для него паровоз отыскался.
Черноусов зло швырнул трубку на металлические рычажки и поспешил в контору, чтобы передать эту новость Пылаеву.