Дальтоник: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну конечно! Сейчас мы найдем… — засуетился директор, утратив обычную невозмутимость. — Припоминаю, что остатки принес в учительскую товарищ Маржик, а коллега Кутнаерова… да, кажется, именно она — разрезала ткань на одинаковые куски, у нее, видимо, должен быть список…

— Вы не могли бы пригласить ее сюда?

— Конечно!.. — Директор вскочил с кресла и кинулся было к двери, за которой обычно сидит его заместитель.

— Минуточку, товарищ директор! — задержал его сотрудник СНБ и придавил пальцем окурок сигареты ко дну пепельницы. — Можно ее, товарищ… — Он никак не мог вспомнить фамилию.

— Кутнаерову! — поспешно подсказал директор Ракосник.

— Да, Кутнаерову! Вы ее пригласите, но говорить, чтобы принесла список, не нужно. Он нам может не понадобиться.

— Пожалуйста, пожалуйста!.. — с любезностью приказчика расшаркался директор Ян Ракосник. Он не закрыл за собой дверь, чтобы эти оба могли слышать, как он посылает своего заместителя за Боженкой. Вернувшись, директор сел к столу. Гости молчали, и лица их были непроницаемы. Заметив в пепельнице свою безвременно погасшую сигарету, директор достал ее, пальцы у него слегка дрожали. Младший из двух дал ему огонька.

— Благодарю… — промямлил директор Ракосник и вдруг торопливо спросил: — Кофе не желаете?

Сотрудники органов вежливо отказались и, чтобы убить время, стали разглядывать кабинет. Обычный порядок нарушала лишь куча старых учебников в углу, против стола.

Наконец послышался стук в дверь.

— Войдите! — крикнули почему-то все трое одновременно.

Вошла Божена Кутнаерова.

— Добрый день! — поздоровалась она с миной отличницы и одним движением глаз оценила присутствующих мужчин. Двух незнакомцев она определила как представителей роно или облоно.

Директор Ян Ракосник поднялся, чтобы представить ей присутствующих, но они опередили его.

— Лейтенант Шварц! — сказал тот, что сидел с краю.

— Старший лейтенант Янечек, садитесь, пожалуйста, — произнес второй. Лоб его уже был чист и сверкал белизной.

Божена Кутнаерова протянула им по очереди свою тонкую руку и села на стул, который Ракосник придвинул от своего стола. Все трое обратили внимание, как она, соединив колени, спрятала ноги под стул.

— Товарищи — из СНБ! — сделал попытку исключить всякие недомолвки директор Ракосник, чувствуя свою вину, что не смог заставить своих подчиненных одеваться менее вызывающе. То, что было надето сегодня на Кутнаеровой и должно было бы, по всей вероятности, называться свитерком или кофточкой, находилось на грани между чем-то очень эфемерным или вовсе ничем! Более того, это эфемерное или вовсе ничто было бесстыдно прозрачным и в условиях школы абсолютно недопустимым и даже аморальным. С кривой, виноватой улыбкой директор Ян Ракосник перевел взгляд на присутствующих здесь сотрудников СНБ, чей неукоснительный долг — стоять на страже общественного порядка, но ничего такого, что могло бы свидетельствовать об их осуждении учительницы Кутнаеровой, не обнаружил.

— Я вас слушаю?.. — вскинула Кутнаерова голову и обратила на них свои большие глаза.

Гавелка не завершил своего похода у дверей класса, где Кутнаерова вела урок эстетического воспитания. Он добросовестно обошел всех учителей, включая старого Выдру, и конфиденциально сообщил каждому, что в школе находятся сотрудники органов СНБ и что-то выясняют. Но как он ни прислушивался, притиснув ухо к двери своего кабинета, смежного с директорским, ему так и не удалось по обрывкам фраз определить, что же все-таки привело их в школу. Мелкие проступки учеников обычно ликвидировал на месте крушетицкий уполномоченный Чамбал, с которым Гавелка был знаком с детства. Тут наверняка что-то посерьезнее, предположил он, впрочем, как и все остальные. Но никто не принял этого визита на свой счет. Да и причин к тому ни у кого не было!

Камил Маржик, правда, вспомнил, что на последнем выступлении популярного ВИА «Метафора» в трактире «У подковки» были поломаны несколько стульев, а два совершенно заросших акселерата поразбивали друг другу носы, оросив каплями крови пол в мужском туалете, но трактирщик Пивонька, незамедлительно вмешавшись, накинул на их счет стоимость стульев и, запретив безобразникам появляться здесь впредь, тут же выставил их из зала прямо в ненастную ночь.

Сотрудники СНБ могли бы, кстати, поинтересоваться преподавателем физкультуры Прскавцем, если, конечно, кто-нибудь из сверхсентиментальных родителей не согласился бы с тем фактом, что подзатыльник, отвешенный его подающему надежды отпрыску, более действен, чем уговоры, и не преминет сказаться на поведении вышеуказанного, чего не достигнут ни медовые речи, ни сниженная оценка по дисциплине. Без малого сорок лет служения на ниве чешского просвещения научили Прскавца, что и к подобным явлениям следует подходить дифференцированно и с осторожностью раздавать подзатыльники, шлепки, шелбаны, щелчки, затрещины, делать втык — короче, учитель должен основательно владеть всей этой шкалой воспитательных мер, начиная с отцовской ласки и кончая отцовской же доброй оплеухой. Прскавец обычно позволял себе нечто среднее. И потому, выслушав сообщение заместителя директора, он вернулся в спортзал и преспокойно провел со своими мальчишками матч по регби.

Не смог сохранить столь же завидного, почти олимпийского спокойствия Милош Лекса. Он, правда, попытался отпустить какую-то шуточку, но, вернувшись в класс, ощутил, что ноги у него подкашиваются, горло перехватило, а все тело стало словно чужим. Он с трудом дотащился до своего стола перед доской, и ученики, заметив внезапную перемену в его лице — видимо, он сильно побледнел, — притихли. Милош Лекса тяжело опустился на стул и велел им самостоятельно решать примеры на сложение и вычитание дробей. Он не мог поверить, чтобы Нина поделилась истинной причиной своих ночных, вернее, вечерних прогулок с кем-нибудь из подружек или тем более с матерью. Она девушка разумная: обещала ему, что не станет вести дневник, как это делают в ее возрасте некоторые наивные дурочки! Иногда Нина просто провоцирует его своим молчанием. Но, прикасаясь губами к ее губам, он всякий раз чувствует исходящую от них, сжимающую сердце жажду и страсть этого удивительного возраста. Пройдет несколько лет, и Нина превратится в очаровательную возлюбленную! Сейчас Милош Лекса запрещает себе тронуть ее. Ему достаточно того, что он может держать в объятиях ее упругое тело, уже готовящееся к пробуждению. Всегда, в любой школе, где Милош Лекса работал, у него была своя Нина. Как правило, проучив два-три года, он менял школу и вместе с женой, тремя детьми и старой обшарпанной кухонной мебелью переезжал на другое место. Лекса ненавидел свою жену, хотя они вместе ели и спали. Она постоянно утверждала, что у нее нет времени сходить в парикмахерскую, некогда прибраться в доме, нет денег на губную помаду, что она не может найти ножницы и потому грызет ногти. Иногда, разглядывая старые фотографии, что лежат в коробке, Милош видел ее веселой, похожей на озорного чертенка… Такой он знал ее до свадьбы. Потом у нее под ногами словно бы проломился лед и она рухнула в полынью каждодневных семейных обязанностей. С детства она была не слишком расторопной и потому, став взрослой и выйдя замуж, не умела совладать с делами и с бытом, а когда появились дети, и вовсе захлебнулась в беспорядке и постоянном, хроническом хаосе и вместо возможного островка счастья создала лишь тающий айсберг грязи. Его Нины были совсем иными. Их волосы пахли летним солнцем, они были беззаботны, никогда не раздражались и не повышали голоса. Потом они уезжали учиться или оставались и работали продавщицами. Они улыбались ему, встретясь случайно, пережив к этому времени большую любовь и разочарование. Но ему они были уже не нужны, потому что в тот вечер его ждала в парке новая Нина, ученица старшего класса, ниспосланная ему случаем. И снова — эти маленькие тайны, легкие, незаметные прикосновения и не видимые никому знаки глазами.

Конечно же, контрольную Нины в учительской исправил он. За день до того, как класс Лиемановой писал эту работу, Нина отказалась с ним встретиться. Сказала, что должна подготовиться к письменной. Лекса ее уговорил. Дома пусть, как обычно, скажет, будто у нее репетиция в хоре.

— Этот ваш Маржик совсем рехнулся! — возмутится отец. — Может, он еще пожелает, чтоб вы в школе ночевали? — Но отпустит, и мама не возразит, потому что школа от них в двух шагах.

Лекса приехал на мопеде, у них есть почти два часа! В тот слякотный вечер они гуляли в парке, эти странные возлюбленные, и, увидев издали поспешающего пешехода, сворачивали с дорожки и укрывались в кустах разросшейся туи или в беседке, куда ветер намел целые охапки осенней сухой листвы. Нина убежала домой, а Милош Лекса выкатил из кустов мопед и спустил камеру заднего колеса. Потом, прикоснувшись к холодному мотору, измазал руки жирной грязью. Теперь, когда дотащит машину домой, будет иметь веские доказательства, почему так задержался. Впрочем, его вечно потная Зденечка все равно начнет орать, что нечего шляться по собраниям, когда нужно писать со старшим сыном диктант.

Нет, Милошу Лексе бояться нечего! Никто ничего доказать не сможет. Он Нину не изнасиловал и не приставал к ней с гнусными предложениями. Все остальное — пустые сплетни и клевета! Но чем бы ни кончился сегодняшний день, Милош Лекса решил — с Ниной надо кончать. Ей будет пятнадцать через два месяца. А если точно, то четырнадцатого мая. Даже простое разбирательство — вещь весьма и весьма неприятная. Попробуй докажи прокурору, что нет законов, запрещающих поцелуй.

Одного за другим, поочередно, всех педагогов вызывали в директорскую, ибо Боженка Кутнаерова никакого списка не имела. Отвечали только на два вопроса: «Вы взяли ткань?» и «Что вы с ней сделали?»

Быстрее всех отделались Губерт Влах, Каплирж и Камил Маржик. Эти трое не проявили тогда к дареному материалу никого интереса. Правда, с Камилом говорили несколько дольше, выясняли, сколько приблизительно метров было в остатке, но на этот вопрос они могли получить ответ с тем же успехом, как если бы спросили, его, почему морская миля содержит именно 1852 метра… Судьба дарованных кусков ткани через полгода оказалась весьма разнообразной. Кутнаерова из выделенных ей трех метров пошила сыну летнюю курточку. Подобным же образом распорядилась со своим отрезом Дана Марешова. Анечка Бржизова заявила, что ткань лежит у нее дома нетронутой, если они хотят, она завтра же принесет ее в школу. Адамцева, смущаясь призналась, что нашила мужу трусиков. В других домах дареный материал служил теперь портьерой или эффектной накидкой на диван.

— Товарищ Влах, почему вы не взяли ткань? У вас жена, двое детей… — спросил лейтенант Шварц, изучая его личное дело, принесенное вместе с другими личными делами директором Яном Ракосником.