Дальтоник: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

К Йозефу Каплиржу ночь была не намного милосерднее.

Тонка, его жена, открыв Каплиржу дверь, когда он возвратился из школы, подняла лицо для поцелуя. Вот уже тридцать два года она требует этого проявления нежности, хотя знает, что поцелуй мужа не более чем машинальное прикосновение холодных губ, — но он, сделав вид, будто ему мешает мокрый воротник пальто, оставил жест без внимания. Тонка, тут же сообразив, что по дороге у него испортилось настроение, помогла ему снять пальто, раскрыла зонт, чтобы высох в коридоре, и принялась без остановки молоть всякую чепуху про то, что видела в магазине, пыталась шутить, хотя наперед знала, что муж ее непременно оборвет. Она даже обрадовалась, когда он цыкнул:

— Да прекрати же ты наконец!

Теперь Тонка могла скрыться в кухне, чтобы приготовить ужин для двоих. Ей редко приходилось доставать лишние тарелки или кофейные чашечки, с которых даже после стольких лет не стерлась позолота. Покойная матушка не экономила на ее приданом, и по сей день они с мужем еще вытираются полотенцами из голландского полотна и спят на льняных простынях. Тонка получила шесть смен постельного белья! Дочь аптекаря, она не только могла, она должна была позволить себе это, хотя и выходила замуж в трудное время. Пани Каплиржова накрыла стол в столовой на два куверта, тщательно разложила приборы: Пепа любит порядок во всем, и в мелочах тоже. Сегодня ей не хотелось давать ему повод к замечаниям или, более того, к ссоре, которая обычно выливалась в его весьма длительный монолог. Пани Каплиржова знала, что муж закрылся в комнате, где стоит его письменный стол и книжный шкаф из орехового дерева, что он, вероятно, достал коробки с коллекцией визитных карточек и перебирает их, как делает обычно, когда чувствует себя усталым.

Йозеф Каплирж действительно сидел на своем обычном месте за рабочим столом, над которым висела картина в облупившейся раме. Рукой не слишком талантливого художника была изображена южночешская деревенька: несколько вытянутых в длину строений с полукруглыми воротами для конных и небольшой калиткой для пеших. Картину эту Каплирж купил много лет назад на выставке в Индржиховом Градце, ибо это была его родная деревня. Стоила картина дешево. Родные деревеньки, мелькнуло у него сейчас в голове, — понятие, уходящее в прошлое. Теперь дети родятся в районных центрах, рожениц привозят туда со всей округи — бог их там разберет! Ушли времена, когда люди гордились знаменитыми земляками. Никого больше не интересует, кто и где родился. Человек обычно остается в роддоме всего несколько дней, пока не отвалится пупок или не исчезнет младенческая желтушка, а потом — фрр! — больше никогда в жизни не вспомнит тот маленький городок! К чему тогда указывать точное место рождения во всех анкетах и документах? Излишество! Те, кто придут после нас, находясь в вечном плену у времени, наверняка не станут утруждать себя этим.

Возможно, Йозеф Каплирж был бы более снисходительным к родному городу или деревне своего сына или дочери. Но судьба распорядилась так, чтобы четырнадцатая страница его удостоверения личности осталась незаполненной. Тонка не могла иметь детей. Пока они были молоды, у них не хватило смелости взять на воспитание чужого ребенка. Потом привыкли, что семья лишь они двое, и со временем перестали считать это одиночеством. Когда Каплирж женился, за его спиной было уже восемь семестров Академии художеств. Последних государственных экзаменов он, однако, не сдал, утверждая — в тех случаях, если приходилось объяснять причину, — что бросил Академию только потому, что его мать и два младших брата после смерти отца оказались в бедственном положении. Это было полуправдой. Вторая половина правды заключалась в явном отсутствии у него таланта, что, естественно, не было секретом для его учителей в Академии. Каплирж пошел преподавать в школу. В педагогах тогда нуждались, был он старателен, добросовестен, и директора школ — а он пересидел многих — с ним не знали горя. Но Йозеф Каплирж втайне мечтал о том, чтобы его не просто дружески хлопали по спине, встретив утром и увидав в коридоре новую стенгазету, над которой он тайком корпел в своем кабинете. Он жаждал общественного признания. Каплирж решительно не стремился попасть в местные знаменитости, он мечтал возвыситься прежде всего в своих глазах. Он мечтал ощутить сладость воздаваемой ему хвалы и смаковать ее долго-долго, чтобы отбить горький привкус своего фиаско в Академии. Но Каплиржа постоянно преследовали неудачи. Рядом с ним в учительском коллективе постоянно появлялся кто-то, кто был изобретательней, или кому больше везло, или человек, имеющий влиятельных знакомых. Их отмечали, их награждали. Каплирж же казался себе вечным запасным вратарем на случай, если основной выйдет из игры. Его бывшие коллеги стали уже директорами или по крайней мере заместителями, иные работали в роно либо получили звание «Образцового», а позже «Заслуженного учителя». Иногда ему казалось, что некто, кто многим сильнее его, спрятался в тени и появляется, как только ему, Каплиржу, выпадает шанс… Жажда успеха приняла уродливую форму, выросла до неимоверных размеров, хотя Каплирж умело это скрывал. Уже прошел его пятидесятилетний юбилей, и перевалило на шестой десяток. Ему пятьдесят три! Сколько у него осталось времени, чтобы уничтожить химеру и осуществить наконец свою мечту?! Годы, месяцы?.. Стоит ли ждать той минуты, того мгновенья, когда счастье, наконец повернувшись к нему лицом, ласково улыбнется? Или есть другие пути, о которых он не подозревает и напрасно теряет время на рождественские поздравления тем трем десяткам влиятельных особ, чьи визитные карточки столь заботливо хранятся в его коллекции? По партийной линии тоже никакого продвижения. Все знают, что Каплирж аккуратен и старателен, его избирали техническим секретарем, членом парткома. Что было, то было. Но не более.

Тонка робко поскреблась в дверь и позвала ужинать. Они ели в полной тишине. Слышались лишь легкий звон бокала да тот особенный звук, когда нож скользит по тарелке.

— Не чавкай! — накинулся Йозеф Каплирж на жену.

Тонка никогда не знала за собой этого грешка, но стала есть осторожней, боялась долго жевать и глотала куски целиком, запивая их минеральной водой. До сих пор ее манеры не вызывали у него раздражения. Наконец он отложил вилку и нож и, отодвинув тарелку, направился к своему столу. Тонка, приотворив двери, осмелилась сказать ему, что идет спать, и пожелала доброй ночи. Он что-то недовольно буркнул, но не обернулся, продолжая сидеть, подперев руками голову, освещенный снопом яркого света.

Еще осенью была надежда, продолжал Каплирж свои невеселые размышления, что он займет место покойного Франтишека Еглика. По сей день он не может понять, почему заместителем директора назначили Гавелку. В районе кто-то, не спросив мнения ни педагогического коллектива, ни партийной организации, что в последнее время случалось все чаще, решил именно так — и точка. За Гавелкой укрепилась репутация опытного и добросовестного педагога, о чем свидетельствовали и все предшествующие характеристики, в которых, отнюдь не умалчивался тот факт, что его дочь при загадочных обстоятельствах во время туристической поездки спортсменов осталась где-то в Италии. Должность заместителя директора, безусловно, не может пролить бальзам на его раны. Гавелке хватает переживаний с дефективным сынком! Возможно, кто-то приметил Гавелку. Или его предложил сам директор Ракосник! Кто знает?! Но при всей самокритичности Йозефа Каплиржа шансы их были равны. И вот сегодня эта история с Пудиловой! Да, она, несомненно, педагог высокой квалификации и может служить достойным примером для других. Но Пудилова не участвовала в создании ЕСХК[9], не ездила на молодежные стройки, как это делал Йозеф Каплирж, он никогда не видел ее в Гражданском комитете, да и на собрания она ходит скорее по обязанности, чем из убеждений. И несмотря на все это, выбор администрации пал именно на нее! Назначение Гавелки так и осталось для Каплиржа необъяснимым, предложение же присвоить звание «Образцовый учитель» Власте Пудиловой явилось контрударом за последнее партсобрание, когда он, Каплирж, выступил с критикой бала учителей и родителей. Можно не сомневаться, директору Ракоснику не понравилась критика. Он хочет все вопросы решать единолично. Многоуважаемый товарищ директор Ракосник, который всегда и во всем прав! А свои умозаключения и предложения он потом ничтоже сумняшеся дает членам парторганизации — для утверждения, будучи уверен, что все дружно поднимут руки, ибо никто не осмелится заявить: нет, директор, ты не прав! Такое может позволить себе один Влах. Ракоснику это известно! Но и Влах в последнее время прикрылся своим равнодушием и тоже помалкивает. Но ошибаетесь! Есть еще человек, у которого достанет смелости и кто лишь ждет подходящего случая. Это он, Йозеф Каплирж. Только сейчас Каплирж начинает понимать, что шансы на победу он может обрести, напав первым, но никак не выжидая и не прячась.

Так и лелеял далеко за полночь Йозеф Каплирж снулую рыбешку своего разочарования, пытаясь оживить ее и перебирая мелкие чешуйки кривды и обид. Потом поднялся, приготовил себе крепкого кофе и, надев очки, принялся листать свой блокнот.

— Вас зовут к директору! — влетел Поштолка из 6 «А» в кабинет к Губерту, когда тот, сняв с себя пальто, уже собирался повесить его, но вдруг обнаружил, что оборвалась вешалка. Он бросил пальто на уже отслуживший свой век стояк для карт, тщетно ожидающий, когда кто-нибудь, наконец, решится и отнесет его в котельную на растопку.

Поштолка торчал в дверях и не собирался уходить.

— Ты что, — улыбнулся Губерт, — получил приказ отвести меня в наручниках?

Мальчишка хихикнул.

— Нет, что вы! Знаете, какие у нас новости?

Губерт Влах отрицательно покачал головой и одернул на спине примявшийся под пальто пиджак.

— У нашей Бесины — щенята!

— Да ну!..

— Ага! Шесть! — похвалился Поштолка. — Если хотите, я вам одного принесу.

— И думать не смей!.. — рассмеялся Губерт, представив себе, что будет дома, появись там еще один зверь.

— За так!.. — продолжал настаивать мальчишка. Губерт дружески взял его за плечо и, распахнув двери, направился в коридор. Он посоветовал Поштолке раздать щенят ребятам, но тому предложение не понравилось.

— Я своих щенят в панельные дома не отдам. Лучше утоплю в ведре, — заявил он и помчался в класс.

Губерт шагал по лестнице. По пути в директорскую он встречал своих учеников и раз сто, не меньше, ответил на их утреннее приветствие. Прежде чем постучаться в дверь, он взглянул на часы, до восьми оставалось десять минут.

Губерт постучался и вошел в кабинет. Поздоровавшись с директором Ракосником, он вдруг словно расцвел, потому что в человеке, сидящем в кресле под часами, узнал старого Выдру. Не раздумывая, Губерт бросился к нему.

— Индржих!.. — воскликнул он, радостно раскрывая объятия. — Ты что здесь делаешь?

Выдра поднялся, его забавляло удивление Губерта, и они стали долго и звучно шлепать друг друга по спине и плечам. Директор Ян Ракосник, стоя поодаль, мило улыбался. После процедуры взаимных приветствий Выдра, лукаво прищурившись, сказал:

— Да вот приехал к вам на заработки!

— Ну-ну! — поддразнивал его Губерт. — У тебя же огромная пенсия! Самый богатый пенсионер в нашей стране!

— Товарищ Выдра какое-то время поработает в нашей школе, поможет нам… — вмешался директор Ян Ракосник. — Либушка Лиеманова заболела. Видимо, пролежит месяц, если не больше.

[9] Единый сельскохозяйственный кооператив.