Дальтоник: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну а что пан жених?

— Как штык! — Камил не сказал, что Мирек уже с утра поднабрался и брачную церемонию в ратуше сопровождал глупым хохотом, что многие из собравшихся справедливо сочли весьма непристойным. Невеста же, напротив, была грустна и с вымученной улыбкой отвечала на обычные остроты и принимала поздравления. «Метафора», уже не в полном составе, играла на пиршестве танцевальную музыку, благодаря чему гости за столом не засыпали. Так же как и Камил, многие из присутствующих на этой свадьбе ощущали неприятную тень чего-то, чего не могли ни определить, ни назвать. Как ни старались гости создать хорошее настроение, ничего не получалось, и только алкоголь, имеющийся в достаточном количестве, сделав свое дело, спас общественное мнение о свадьбе в целом. Начало скверному настроению положил, пожалуй, один из дядьев Мирека, облаченный в черный костюм, который он надевал как на похороны, так и на свадьбы своей многочисленной родни. Он заказал сольный танец для жениха и невесты. Камил, выслушав просьбу, объявил медленный вальс. Жених поднялся и пригласил молодую. Они сделали несколько «па», и вдруг лицо Мирека скривилось от боли, недолеченная нога отказалась делать сложные движения, им пришлось сесть, принося бесконечные извинения, со ссылками на состояние здоровья новобрачного.

— Главное, — закричал тот же лихой дядюшка, — что в постели ему нужна не нога!.. — Гости радостно захлопали остроумию дядюшки, нашедшему выход из неловкого положения. Но этот единственный танец новобрачных наложил отпечаток на все свадебное веселье у накрытого стола.

— Надя, наверное, тоже выйдет замуж! — вспомнила Миленка и, скомкав пустую бумажку от сладких пирожков, швырнула ее через всю комнату в противоположный угол, где полагалось стоять мусорной корзинке. Но, увы, там стоял тромбон в футляре — имущество Фландерки. Милена, перевалившись на бок, повернулась к Камилу.

— Ну а мы? — спросила она очаровательно.

— Что — мы? — пробормотал Камил, не понимая.

— Мы когда поженимся? — шепнула ему на ухо его земляничная любовь.

— А я почем знаю?

Подобными приставаниями она преследует его уже полгода. После той ночи в замке Камил считал, что нашел себе временную подружку, к которой сможет обратиться за отсутствием более заманчивых предложений или когда длительный пост плохо скажется на его здоровье. Но Милена была Любовницей с большой буквы и вцепилась в него мертвой хваткой. Камил по сей день не знает, каким образом ей стало известно, что в следующую субботу после выступления в интернате «Метафора» будет играть в Доме культуры на Праскачке.

— Привет! — сказала она уверенно и уселась к столу у самой сцены, чтобы лучше видеть Камила. Камил, естественно, изобразил на лице приятное удивление. Милена приехала одна, об этом он узнал от нее во время танца — ребята играли без него, — у Нади сегодня ночное дежурство. Она шептала, что все время думает только о нем и не в силах позабыть ту волшебную ночь. В полной темноте и стопроцентной насыщенности воздуха никотином Милена обвила руками его шею, раскачиваясь вместе с ним и пытаясь двигаться в такт музыке. Потом Милена стала ездить с их «Метафорой» совсем как «музыкантская Лидушка»[13]. Она уже превратилась как бы в живой инвентарь ВИА. К счастью, она совсем не умела петь, но приглядывала за ребятами, чтоб вели себя прилично, а они подшучивали над Камилом: «Если так держит тебя до свадьбы, то — пламенный привет! — что же будет дальше!» Настырная Миленка объявилась и в Крушетицах. Камилу ничего не оставалось, как прохаживаться с ней по площади, разумеется под ручку. Она цеплялась за него так, словно они сроду принадлежали друг другу, обрабатывала систематически, внушая мысль, что согласна исполнить его мечту и стать его законной женой. Впрочем, она не была так уж назойлива, более того, обладала чувством юмора, но к цели шла твердо и неуклонно. Одинокую жизнь в казенной комнатушке, хоть и вместе с подругой, Милена перспективной не считала. И с этим можно было согласиться. Милена жаждала как можно скорее стать пани Маржиковой, получить квартиру в блочном доме и пойти в декретный отпуск на целый год.

Камилек с ужасом наблюдал, как его свобода, столь напоминающая бальзаковскую шагреневую кожу, съеживается, подобно яблоку весной. О, где вы, вечера с ребятами из ансамбля, когда он мог «оторваться» и играть попеременно то на одном инструменте, то на другом, вызывая восхищение у танцующих парочек! И, подзадоренный успехом, наяривать до поздней ночи все одну и ту же мелодию: «Ты раздираешь душу мою и губы этой сладкой, сахарной ватой!..» — и мелодия эта, заполняя слух, разливалась по всему телу. А сейчас почему-то Камил стал играть, как ремесленник. То и дело поглядывает на часы, экономит дыхание, жалеет пальцы и, пересиливая себя, посылает улыбки своей ягодке-земляничке, которая сидит метрах в трех от него. Милену нельзя назвать некрасивой, может быть, Камил даже любит ее. Но он всегда представлял себе  с в о ю  д е в у ш к у  иной. Когда в начале школьного года появилась Геленка Боубеликова, Камилу показалось, что это именно она! Геленка вполне достойна любви его артистической души и атлетического тела! Да, он представлял себе  с в о ю  д е в у ш к у  именно такой: высокая, тоненькая, с глазами цвета миндаля. Но, конечно, не такую холодную и высокомерную, подобную «Вестнику Министерства среднего образования». Все попытки завоевать Геленкину душу и тело оканчивались ничем. Еще на том самом пресловутом балу, когда Камил несколько раз танцевал с ней, у него появилась некоторая надежда на взаимное сближение. Гелена была очаровательна, мила, она не говорила ни о подготовке к занятиям, ни о годовом плане воспитательной работы, не расспрашивала, ответил ли он уже на анкету «Поддерживаешь ли ты связи с учениками, окончившими нашу школу?». И даже пожаловалась, что до крови стерла мизинец на ноге. Камил тут же сбегал к пивной стойке, попросил ножницы и укоротил ремешок на ее серебряной туфельке. Отрезанный кусочек он спрятал в карман своего смокинга как трофей. Потом была лотерея, он был слишком занят роялем, а Геленка тем временем ушла с каким-то мужчиной подозрительного вида, в подозрительно элегантном костюме.

Итак, Милена! Камил повернулся к ней и кончиком языка пощекотал в уголке губ, там, где рос нежный пушок. «А в ней тоже что-то есть!» — подумал он, продолжая свои нежности.

— В субботу поедем к нашим, — сказала Миленка и в ответ пощекотала указательным пальчиком его кадык.

— С чего бы это? Ты что надумала? — вздрогнул Камил.

Она продолжала щекотать его.

— Да, да, мама уже все знает! Она зажарит нам гуся!

Камил зажмурился, ему казалось, что он летит в пропасть, из которой живым ему не выбраться!

Глава четырнадцатая

Письмо, с утра лежащее на рабочем столе Гамзы, было исчиркано разноцветными карандашами. На полях скакали красные восклицательные знаки, корчилось несколько зеленых вопросительных и растопырились штуки три фиолетовых галочки, а также пунктирные линии и многоточия — в зависимости от значительности сообщения. Черного цвета Гамза — заведующий тынецким роно — принципиально не употреблял, тем не менее он с трудом подавлял искушение приписать черным поверх четкой подписи Йозефа Каплиржа: «В письме содержатся 3 (три) страницы» — и, прошив шпагатом, скрепить его прямоугольной картонной биркой и поставить круглую печать. Но он этого не сделал, ибо гнев его был сильнее старой привычки. Гамза прочел письмо раз десять, не меньше, держа наготове цветные карандаши и каждый раз добавлял черточки и знаки. Он то и дело задавал себе вопрос: что раздражает его больше — содержание этого, с позволения сказать, послания или неслыханная дерзость автора.

Гамза по телефону вызвал к себе инспектора Гладила и, когда тот явился, отдал распоряжение сесть и прочитать письмо. Пока Гладил исполнял приказ, Гамза кружил над ним, словно самолет-разведчик, ибо ему казалось, будто инспектор читает со скоростью ученика второго класса. Кружил он тем не менее молча, понимая, что излишняя скорость может пойти во вред изучению текста, и с удовлетворением отмечал, что Гладил качает головой, а также время от времени цокает языком, мычит и елозит на мягкой подушечке, привязанной шнурками к стулу.

— Ну, товарищ Гладил, что ты на это скажешь? — спросил Гамза, когда его подчиненный, подняв голову, осторожно положил письмо на стол перед собой.

— Мне это кажется невероятным!

— И мне тоже! Я понимаю, что люди в школе могут выяснять между собой отношения, обмениваться мнениями, школа не детские ясли, но такое!.. — И Гамза ткнул пухлым пальчиком в сторону письма. — Это же сигнал о нарушении принципов руководства!

Инспектор понял.

— Я, товарищ заведующий, информировал тебя, по твоему приказу, о ситуации в школе в Крушетицах. Помнишь, я докладывал тебе о перебранке между директором и Каплиржем? Уже там, на месте, я пытался разрешить их спор, впрочем, по сей день нам не ясно, кто из членов педагогического коллектива знал об истинном происхождении ткани. Но то, что здесь написано, переходит все границы! — Гладил придвинул к себе письмо и снова стал читать те пассажи, которые Гамза отметил восклицательными знаками.

Содержание письма было деловым и убедительным: Йозеф Каплирж обращает внимание руководящих работников роно в Тынце на положение в крушетицкой школе, где вот уже несколько месяцев царят хаос и неразбериха, проистекающие прежде всего оттого, что директор школы Ян Ракосник уделяет главное внимание своему хобби, хотя оно само по себе достойно всяческих похвал: во время занятий Ракосник оставляет школу и сидит в городском музее. Принципиально важные вопросы директор Ракосник разрешает единолично, без всякого предварительного обсуждения с партийной либо профсоюзной организациями. Так случилось, сообщает далее корреспондент, и во время присуждения почетных премий, и хотя он, Йозеф Каплирж, был в числе премированных, тем не менее не может признать подобную практику правильной; педагогическому коллективу предлагаются готовые решения, без каких бы то ни было пояснений, не узнав даже его мнения. Столь же безответственно подошел директор Ракосник к вопросу о факте вандализма на балу комитета родителей и друзей школы, где молодой преподаватель Камил Маржик на глазах у родителей и многочисленных гостей уничтожил ценный концертный рояль. За этот проступок Маржик не получил даже устного выговора! Директор Ракосник, видимо, не счел это необходимым. В своей бесхребетности директор школы Ян Ракосник зашел столь далеко, что стал игнорировать мнение партийной организации и умалять ее роль в жизни школы. Он выдвинул кандидатуру на присуждение звания «Образцовый учитель» и направил свое предложение в вышестоящие инстанции, не обсудив его на партийном собрании, хотя был обязан это сделать.

Йозеф Каплирж поставил под письмом подпись, явно недрогнувшей рукой. Более того, в постскриптуме он добавил, что копию посылает заказным письмом директору крушетицкой школы Яну Ракоснику. Это усугубляло видимость абсолютной серьезности его намерений.

— Директор Ракосник уже вернулся из больницы? — спросил Гамза.

— Вчера выписали. Оказалось — ничего серьезного. Я с ним утром говорил по телефону…

— Да?.. — удивленно протянул Гамза. — А письмо он уже получил?

[13] Музыкантская Лидушка — персонаж одноименного произведения чешского писателя Витезслава Галека (1835—1874).