– Госпоже Мехруниссе?.. Недавно мы получили декрет, разрешающий нам торговлю индиго, с ее печатью. Мы удивились, но решили, что падишах болен…
– Нет. Страной управляет она, а не мой отец. Позже я расскажу тебе больше, но сначала я должен знать, предоставите ли вы мне и моей семье убежище в Хугли? Мы проделали сотни миль и часто сталкивались с опасностями. Мои дети еще слишком малы, а жена беременна и больна… Они должны отдохнуть.
– Наш христианский долг помочь вам, светлейший. – В первый раз за всю беседу иезуит улыбнулся. – Если вы пошлете своего английского слугу вместе со мной, то я переговорю со своими братьями, и мы приготовим для вас помещение.
Легкий ветерок колыхал муслиновые занавески на окнах беленой комнаты, расположенной в простом одноэтажном доме, крытом соломой, который стоял на сваях на берегу реки Хугли. Здесь, на низком диване, расположилась Арджуманд. На мгновение ее взгляд остановился на темной картине, изображающей прибитого к кресту мужчину, висевшей на стене напротив. Мужчина был так худ, что все его ребра торчали наружу, а кровь, вытекавшая из-под тернового венца, была столь темного оттенка, что казалась черной. Она текла по его восковому лицу, искаженному агонией. Глаза прибитого к кресту в отчаянии смотрели в небо, и зрачков было почти не видно – только белки с сеточкой красных сосудов. Картина вселяла ужас, и по ночам Арджуманд занавешивала ее куском ткани, но днем она не хотела обижать португальских служанок, которые с такой добротой ухаживали за ней. Они готовили и убирали за священниками и взяли на себя заботы о ней, Хурраме и их домочадцах, которые разместились в стенах лагеря иезуитов, – часто кормили их соленой рыбой, которую португальцы, казалось, беззаветно любили. Воины Хуррама встали лагерем на берегу реки в четверти мили ниже по течению, там, где бросали якорь торговые корабли португальцев. Мысли жены шахзаде часто возвращались к Агре, и особенно к ее дедушке Гияз-беку, которого она никогда больше не увидит. Купец-португалец, приехавший в Хугли незадолго до их прибытия, рассказал иезуитам, что государственный казначей умер и двор моголов находится в трауре.
Арджуманд отказывалась верить в это. Дедушка всегда так много значил в ее жизни, да и в жизни всей их семьи… Эти мысли неизбежно заставили ее вспомнить о тетке. Мехрунисса сейчас наверняка в глубоком трауре… или нет? Благодаря ей семья падишаха моголов была расколота так же, как это случалось много раз в прошлом – отец выступал против сына, кровные братья шли друг против друга. Иногда Арджуманд казалось, что их семейные проблемы похожи на червоточину в цветке, которую никто не замечает, пока не становится слишком поздно.
Такие разногласия не должны происходить между ее детьми, подумала Арджуманд, прислушиваясь к их крикам, доносившимся с улицы. Хуррам любит трех своих сыновей, а те, в свою очередь, любят отца. Более того, братья являлись единоутробными, у них была одна любящая их мать, которая растила их, – это не единокровные братья от разных матерей, которые вырастают в разных домах и у которых так и не успевает сформироваться чувство братской любви. А уж опасности и тяготы, с которыми они уже столкнулись и столкнутся в будущем, сблизят их еще больше.
Почувствовав толчок внутри живота, женщина поменяла положение. Кто родится на этот раз? Еще один сын? Ребенок был крупным – ее живот никогда еще так не раздувался. Обычно она легко переносила беременность, и с каждым разом ей становилось все легче и легче рожать. Но на этот раз Арджуманд чувствовала себя усталой и немного испуганной. Все, что ей пришлось перенести, включая и заражение раны на руке, которая все не заживала, сильно ее ослабило… Она чуть не задохнулась, почувствовав, как ее тело пронзила острая боль.
Когда Хуррам подъезжал к поселению иезуитов после нескольких приятных часов, проведенных на охоте на берегах Хугли, он увидел юношу, бежавшего в их сторону, в котором он узнал одного из слуг местных жителей. Тот был обращенным христианином и вместо хлопковой дхоти [34] одевался в европейский камзол и штаны.
– У твоей жены начались схватки! – крикнул паренек, как только Хуррам смог его услышать.
Шахзаде уставился на него, думая только об одном: рано… слишком рано… Быстро въехав в поселение, он спрыгнул с лошади и взбежал по деревянным ступенькам в комнату Арджуманд. Перед закрытой дверью Хуррам остановился, надеясь расслышать обычные крики боли, но за дверью царила тишина, от которой кровь застыла у него в жилах. А потом дверь открылась, и из нее вышла одна из португальских служанок.
– Что случилось? – спросил шахзаде требовательным тоном, но она только непонимающе взглянула на него. Оттолкнув ее в сторону, он вошел в комнату. Арджуманд лежала на полу в луже крови, а повитуха заворачивала в кусок материи что-то совсем крохотное и неподвижное.
Сын падишаха медленно подошел к постели, боясь того, что может увидеть.
– Хуррам, прости… мы потеряли нашего сына, – раздался у него за спиной голос жены.
Прошло несколько мгновений, прежде чем он смог заговорить, но и тогда его голос дрожал:
– Для меня самое главное – это то, что ты жива… Во всем виноват только я. Тебе нельзя было переносить ничего подобного. Я должен был позволить отцу арестовать меня в Агре, а не тащить тебя с детьми через весь Хиндустан, пока мы не превратились в просто загнанных животных, за спинами которых лязгают зубами собаки…
– Нет, – прошептала Арджуманд. – Не говори так. Нас ведь двое, а пока мы вдвоем, мы не должны терять надежду.
Хуррам молча обнял ее, но его переполняла злоба. В том, что он потерял сына, виноват его отец, и это так же верно, как если б он убил его собственными руками. Если б Джахангир не начал преследовать его и его семью, Арджуманд не пришлось бы бежать, и с ней никогда бы не случился этот несчастный случай на переправе, который оставил ее совсем без сил.
– Этого не может быть. – Хуррам не мог поверить в то, что говорил ему отец Роналду.
– Мне очень жаль. Мы сделали все, что было в наших силах. Мы на три месяца обеспечили вас своим гостеприимством, а теперь вам пора…
– У моей жены только что был выкидыш. Она едва может стоять на ногах… Арджуманд не перенесет путешествия.
– Милосердие и сострадание заставили нас протянуть вам руку помощи, пока ваша жена была беременна… Мы и так сделали больше, чем должны были.
– Я тебе не верю. Что настроило вас против нас? – Этот вопрос был задан прямо в лоб.
На мгновение Хурраму показалось, что отец Роналду слегка сконфузился, но потом он выпрямил свой худой стан.
– Падишах, ваш отец, знает, что вы в Хугли. Две недели назад один из наших кораблей доставил письмо из дворца. В нем говорилось, что если мы не изгоним вас, то падишах пошлет против нас войска и сожжет поселение до основания. Этого мы не можем допустить. Мы должны выполнять работу, порученную нам Господом, – спасать из тьмы души…
– А еще зарабатывать деньги, – зло прервал иезуита Хуррам. – Мой отец совершил достаточно ошибок в жизни, но он не позволил вам увлечь себя вашими лживыми и своекорыстными разговорами. Где же ваше христианское милосердие, о котором вы все время говорите; где же ваша любовь к ближнему? Вы заставляете меня отправиться в путь с больной женщиной, которая три дня назад чуть не умерла…
– Мне очень жаль. Но я ничего не могу поделать. Глава моего ордена вместе с президентом купеческой гильдии приняли такое решение на одном из заседаний совета.
Не осознавая, что он делает, Хуррам дотронулся до рукоятки своего кинжала. Как бы ему хотелось заткнуть этот масляный, оправдывающий самого себя голос!
– Это письмо, о котором ты говорил, – его подписал мой отец? – спросил шахзаде.
– Нет. – Иезуит посмотрел на свои пыльные сандалии. – Оно было подписано госпожой и запечатано ее печатью с титулом Нур Джахан, Светоч Вселенной.
– Хорошенько запомни то, что я тебе скажу: госпожа вам не друг. Она презирает всех европейцев, так же как бездомных собак, грызущихся за кусок мяса под столом у моголов. Вы можете избежать ее гнева, выполнив ее команду, но награды вы не получите никогда. А когда я в один прекрасный день сяду на трон моголов – а это обязательно произойдет, – я не забуду вашего черствого равнодушия.
[34] Дхоти – набедренная повязка.