Сидя на пуфике, я глядела на него.
— ...Вообще, честно говоря, ты так делала вчера... словно последний раз в жизни!
— А может, так оно и есть? — я грустно смотрела на него.
— Нет уж! — он стал стирать мыло полотенцем.
На прощание я открыла ему «тайну пуфика», на этот раз уже вполне гласно.
— Та-ак, — он медленно поднялся, шатаясь. — А когда же ты всё тут прибрала более-менее?
— Успела! Очень чистолюбивая!
Мы смотрели друг на друга.
— ...А кто двери прогрыз? Она?
— Он.
— Кто ещё «он»?
— Да был тут...
Он затряс изумленно головой.
— Всё! Тормозим!
— Тормозим!
Я пошла как бы в «мою комнату», усмехнулась на так и не расстеленную койку, втащила на себя сумку и вернулась.
Он стоял уже одетый, собранный.
— Всё!
Мы постояли молча: придется ли когда ещё?
Тут призывно взвыла дрель.
— Нет, нет! — в ужасе закричали мы оба и, отпихивая друг друга, выбежали из комнаты.
В холле сидела Виолончель, что-то строго выговаривая уже якуту. Прощай, глупенькая!
— Мне кажется, вы уезжаете? — холодно проговорила она.
— Но вы, мне кажется, полюбили другого? — ещё более холодно ответил он.
Мы медленно, прощаясь, ехали мимо магазина, по местам нашей трудовой и боевой славы.
— Смотри, смотри! — обрадовалась я.
На бетонных воротах какого-то склада чёрной краской было наляпано буквально следующее: «Отдай добром дрель!»
— Не отдам! — прорычал Саша.
Природа, слегка заколдованная нами, медленно отходила.
Бодро дребезжа, переехали рельсы, где, если бы я была честной девушкой, моё тело вчера должно было быть разбросано поездом... приятно представить это слегка со стороны.